Ненужная ректорша. Развод по королевскому приказу - Майкл Скофилд

смерти. И когда его спросили, что он узнал, он ответил: она не отдала его. Она умерла, защищая его от людей короны.

Я медленно посмотрела на профессора Эш.

— И после этого вы не сожгли архив?

— Архив не виноват в том, что правда бывает жестокой.

— Удобная философия для хранителей опасных мест.

— Не хранить их ещё опаснее, — сказала она. — Короны меняются. Династии лгут. Хроники переписывают. Архивы помнят.

Люциан добавил тихо:

— А память всегда мстит, если её слишком долго запирают.

Я посмотрела на него.

— Ты говоришь как человек, который пытался.

— Я говорю как человек, который не смог.

Ни Лира, ни Эрик не поняли, о чём речь. Профессор Эш поняла. Её лицо стало каменным.

Внизу лестница закончилась залом с низким потолком. Там не было дверей, только семь арок. Над каждой висел символ: перо, глаз, капля крови, ключ, разбитая корона, детская ладонь и пустое зеркало.

— Малый архив за аркой пера, — сказала профессор Эш. — Записи брачных клятв и официальных магических договоров там.

Я посмотрела на арку с детской ладонью.

— А там?

— Нет.

— Я спросила, что там.

Люциан ответил:

— Архив родовых потерь.

— Мне туда.

— Нет, — сказали они с профессором одновременно.

Я усмехнулась.

— Как слаженно.

Профессор Эш встала перед аркой с ладонью.

— Туда не входят без подготовки. Никогда. Даже ректоры.

— Почему?

— Потому что он не показывает документы. Он показывает то, что ребёнок чувствовал в момент потери.

Воздух вышел из лёгких.

Я не сразу смогла вдохнуть.

То, что ребёнок чувствовал.

Мира.

Если её забрали у меня младенцем, что она могла чувствовать? Холод? Голод? Страх? Отсутствие рук, которые должны были держать её?

Нет.

Не сейчас.

Если я войду туда первой, Люциан окажется прав. Архив меня не ранит — он разорвёт.

— Хорошо, — сказала я. — Сначала брачный архив.

Никто не скрыл облегчения.

Это меня разозлило, но я промолчала.

Мы вошли под арку пера.

Малый архив оказался совсем не таким, как я ожидала. Не пыльные шкафы, не бесконечные полки до потолка. Круглая комната с сотнями висящих в воздухе свитков. Они медленно вращались, словно спящие птицы. В центре стоял стол из светлого дерева. На нём лежала тонкая серебряная пластина.

— Положите руку, — сказала профессор Эш. — Назовите то, что ищете.

Я подошла.

— Королевский брачный договор между Рейнаром Арвентом и Элианой Вейр.

Пластина нагрелась под ладонью.

Свитки над нами зашевелились. Несколько вспыхнули, погасли, исчезли обратно в сумрак. Один отделился от остальных и плавно опустился на стол.

Он был перевязан белой лентой.

Той самой.

Я помнила её.

В день свадьбы Рейнар держал этот свиток между нами. Его пальцы были тёплыми. Он смотрел на меня иначе. Или мне хотелось так думать.

“Теперь всё, что будет у меня, будет и твоим”, — сказал он тогда.

А я поверила.

Какая юная, глупая, отчаянно голодная до любви девочка жила во мне тогда.

Я развязала ленту.

Текст был знаком. Первые строки, обычные для королевских браков. Союз крови и престола. Обязанности супругов. Защита королевства. Право наследования.

Потом буквы дрогнули.

И между строк проступил другой текст.

Не чернилами.

Кровью.

Лира тихо ахнула.

Профессор Эш шагнула ближе.

Я читала вслух, потому что иначе слова могли показаться кошмаром.

— “Первенец королевской крови, рождённый от союза Арвента и Вейр, передаётся Хранителям Трона до пробуждения истинной матери”.

Тишина стала мёртвой.

Я перечитала строку.

Потом ещё раз.

— Что значит “передаётся”? — спросила я.

Никто не ответил.

Я ударила ладонью по столу.

— Что значит “передаётся”?

Свитки над нами вздрогнули.

Профессор Эш побледнела, но ответила:

— Старая формулировка. Её использовали в династиях, где ребёнка временно изымали из родительской линии для защиты престола.

— Изымали?

Я почти не узнала свой голос.

— Вы говорите о ребёнке, как о перстне, который можно положить в сейф.

Люциан стоял неподвижно.

Слишком неподвижно.

— Хранители Трона, — сказала я. — Кто это?

Профессор Эш медленно покачала головой.

— Тайный орден при королевской крови. Считалось, что он исчез двести лет назад.

Люциан произнёс:

— Не исчез.

Все посмотрели на него.

— Ты знал, — сказала я.

— Подозревал.

— Не играй словами.

— Я не знал, что строка есть в вашем договоре.

— Но знал об ордене?

— Да.

— Почему молчал?

— Потому что до этой минуты это было не доказательство, а старая рана.

Я взяла свиток обеими руками, заставляя себя не порвать его.

— “До пробуждения истинной матери”, — прочитала я снова. — Что это значит?

Верна Сол, которая до этого молчала, тихо сказала:

— Возможно, мать должна вспомнить.

Я закрыла глаза.

Они украли ребёнка.

Стерли память.

А потом оставили в договоре условие, по которому ребёнок оставался у них, пока я не вспомню.

Безупречная тюрьма.

Жестокость, написанная юридическим языком.

— Кто подписал это? — спросила я.

Пальцы сами побежали к нижней части свитка.

Там были подписи.

Моя.

Рейнара.

Верховного мага Ольвена.

Канцлера.

И ещё одна.

Серафина Лаур.

Я медленно подняла голову.

— В день свадьбы Серафина не имела никакого отношения к королевскому дому.

Профессор Эш смотрела на подпись так, будто видела призрака.

— Её подпись скрыта под печатью свидетеля.

— Почему?

Люциан подошёл ближе.

— Потому что она была не фавориткой. Она была приставлена к браку с самого начала.

Перед глазами вспыхнуло гранатовое платье. Тонкая улыбка. Её “сочувствие” в зале. Шпильки в виде маленьких корон.

Она не появилась потом.

Она ждала.

Все эти годы.

— Я убью её, — сказала я тихо.

Эрик вздрогнул.

Люциан ответил спокойно:

— В очередь.

Я посмотрела на него.

Он не улыбался.

— Что она сделала тебе?

Профессор Эш резко произнесла:

— Не сейчас.

— Нет, — сказала я. — Сейчас. Я устала от людей, которые решают, какое горе можно обсуждать, а какое подождёт.

Люциан взял свиток и указал на подпись Серафины.

— Такая же подпись была в договоре моей невесты.

Лира выдохнула:

— Вашей…

Он не посмотрел на неё.

— Её звали Амира.

Имя упало между нами тихо, но тяжело.

Профессор Эш закрыла глаза.

— Амира тоже родила ребёнка? — спросила я.

— Нет, — сказал Люциан. — Она умерла раньше.

— Тогда почему договор?

Его лицо стало таким пустым, что я поняла: он не хотел говорить. Но сказал.

— Потому что ребёнок был во мне.

Я не сразу поняла.

Люциан посмотрел на меня.

— Не буквально. Магия памяти иногда оставляет жизнь там, где тело уже не может её выносить. Амира была хранительницей родовой клятвы. Её ребёнок должен был стать ключом к печати. Когда её убили, я попытался сохранить то, что осталось. Сердце ребёнка. Её сердце. Своё. Всё смешалось.

Он говорил ровно.

Слишком ровно.

— Поэтому говорят, что у меня нет сердца. Потому что часть его заперта