Ненужная ректорша. Развод по королевскому приказу - Майкл Скофилд

class="p1">Сначала пришёл запах.

Горькие травы. Кровь. Мокрая ткань. Воск от свечей.

Потом звук.

Мой собственный крик.

Я лежала на широкой кровати в королевской детской. Не в спальне. Именно в детской, где стояла белая колыбель. Волосы прилипли к лицу. Руки дрожали. Всё тело было разорвано болью и облегчением.

Рядом кто-то сказал:

— Девочка.

И я заплакала.

Не от горя.

От счастья.

Такого полного, огромного, невозможного, что оно не помещалось в груди.

— Дайте, — прошептала я. — Дайте мне её.

Мне положили на грудь тёплый крошечный комочек.

Она была красная, сердитая, живая.

Моя.

У неё были тёмные волосики и крошечная родинка у губы.

Я коснулась её щеки пальцем.

— Мира, — сказала я.

Я вспомнила.

Имя выбрала я.

Не Рейнар. Не совет. Не род.

Я.

Мира открыла ротик и издала тонкий звук. Не плач. Возмущение.

Я засмеялась сквозь слёзы.

— Да, я тоже недовольна этим миром. Но мы с тобой справимся.

Кто-то за спиной тихо всхлипнул.

Марта.

Моя Марта была там.

Молодая, бледная, счастливая.

— Она прекрасна, Ваше Величество.

— Нет, — сказала я. — Она невозможна.

Дверь открылась.

Рейнар вошёл.

Он был без короны. В простой тёмной рубашке, волосы растрёпаны, лицо бледное. Я никогда не видела его таким испуганным.

Он остановился на пороге.

— Девочка? — спросил он.

— Дочь, — сказала я.

Слово было важнее.

Он подошёл медленно.

Я ждала улыбки. Радости. Того, что должно было быть между нами в этот миг.

Рейнар смотрел на ребёнка.

Долго.

Потом на меня.

И в его глазах было что-то такое, от чего счастье во мне дрогнуло.

Не ненависть.

Не разочарование.

Страх.

— Рейнар? — прошептала я.

Он протянул руку и коснулся волос Миры. Так осторожно, будто боялся, что она рассыплется.

— Она не должна была родиться сейчас.

— Что?

В комнату вошёл Ольвен.

За ним — канцлер.

За ними — Серафина.

Я резко прижала ребёнка к себе.

— Что она здесь делает?

Серафина была в сером, как в видении. Лицо спокойное. Слишком спокойное для женщины, стоящей у постели только что родившей королевы.

— Ваше Величество, — сказала она мягко. — Прошу, не волнуйтесь. Это повредит вам.

— Выйдите.

Она посмотрела на Рейнара.

Не на меня.

На него.

— Приказ должен быть исполнен до рассвета.

Я повернулась к мужу.

— Какой приказ?

Рейнар стоял неподвижно.

— Элиана…

— Какой приказ?

Мира завозилась у меня на груди и заплакала.

Я закрыла её собой, насколько могла.

Ольвен поднял посох.

— Простите, Ваше Величество.

— Не подходи.

Марта бросилась между нами.

— Нельзя! Она же ребёнок!

Канцлер ударил её заклинанием.

Марта упала.

Я закричала.

Рейнар шагнул вперёд, но остановился.

Остановился.

Этого я не забуду никогда.

Он мог приказать им выйти.

Мог выхватить меч.

Мог встать рядом.

Но он остановился.

Серафина подошла к постели.

— Девочка не пострадает, если вы отдадите её добровольно.

— Я убью тебя.

— Сейчас вы едва можете поднять руку.

Она была права.

И я ненавидела её за это.

Ольвен начал читать заклинание. Мир поплыл. Пальцы слабели. Мира плакала громче.

— Рейнар! — закричала я. — Сделай что-нибудь!

Он закрыл глаза.

Закрыл.

Глаза.

— Это ради королевства, — сказал он.

Моё сердце умерло в тот миг.

Не вчера в зале.

Тогда.

Я просто не помнила.

Серафина вытащила Миру из моих рук.

Я пыталась удержать. Царапалась. Кричала. Умоляла. Клялась. Приказывала.

Моё тело не слушалось.

Мира плакала.

И вдруг маленькая ладонь сжала мой палец.

На одно мгновение.

Одно.

— Мама, — сказала память голосом без слов.

Потом её забрали.

Я кричала так, что в окнах треснули стёкла.

Ольвен подошёл ближе.

— Королева не должна помнить.

Я увидела Рейнара в последний раз перед тем, как заклинание ударило.

Его лицо было мокрым.

Он плакал.

Но всё равно молчал.

Тьма рухнула.

Я вырвалась из архива с криком.

Не сразу поняла, где нахожусь. Каменный зал. Арки. Профессор Эш. Лира в слезах. Эрик белый как мел. Верна Сол, шепчущая молитву.

Люциан держал меня за плечи.

— Элиана. Это было. Не есть. Слышите меня? Это было.

Я не могла дышать.

— Он видел.

— Дышите.

— Он был там.

— Я знаю.

— Он позволил.

Голос сорвался на рычание.

Магия взметнулась вокруг меня, и все арки раскрылись разом. Свитки, зеркала, ключи, кровавые капли — всё закружилось в воздухе.

Люциан не отпустил.

— Смотрите на меня.

— Я убью его.

— Возможно.

— Не возможно. Обязательно.

— Тогда сначала выживите.

Я вцепилась в его рукава.

— Она плакала.

Гнев исчез так же внезапно, как поднялся.

Осталась только мать, которой вернули самый страшный миг её жизни.

— Она плакала, Люциан. Она звала меня, а я не смогла…

Он притянул меня к себе.

Не как мужчина.

Как человек, который понял, что я сейчас рассыплюсь.

Я уткнулась лицом в его грудь и впервые закричала так, как не позволяла себе даже в памяти.

Никто не сказал мне быть сильной.

Никто не сказал, что ректорше не подобает.

Даже академия молчала.

Когда крик закончился, внутри осталась пустыня.

Люциан тихо сказал:

— Теперь вы знаете.

Я отстранилась.

Слёзы высохли на лице. Руки больше не дрожали.

— Нет, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Теперь я помню.

Профессор Эш медленно подняла голову.

— Это разные вещи?

— Да.

Я повернулась к арке с детской ладонью.

— Знать можно и молчать. Помнить — значит идти.

Из темноты архива донёсся детский голос.

Не плач.

Шёпот.

— Мама?

Все замерли.

Я шагнула к арке, но на этот раз не бросилась внутрь.

— Мира, — сказала я.

Тишина.

Потом голос, едва слышный:

— Ты наконец меня услышала?

Свет в зале погас.

Глава 5. Первый урок власти

Свет погас так, будто его не просто убрали, а вырвали с корнем.

Архив исчез.

Исчезли арки, свитки, холодный камень под ногами, бледное лицо Лиры, рука Люциана на моём плече. Осталась только темнота, густая и живая, и голос моей дочери, прозвучавший из неё так близко, что я почти почувствовала детское дыхание на щеке.

— Мира, — сказала я.

Голос не ответил сразу.

Где-то далеко капала вода. Или время. В этом месте уже трудно было отличить одно от другого.

— Мама? — повторила она.

Я сделала шаг вперёд.

— Да. Я здесь.

Собственный голос показался мне чужим. Слишком мягким для женщины, которая ещё мгновение назад хотела сжечь королевство. Слишком живым для той, у которой только что заново отняли ребёнка в памяти.

— Ты долго не приходила, — сказала Мира.

Не упрёк.

Именно это было хуже.

Если бы она обвиняла, я выдержала бы. Я уже умела стоять под обвинениями. Двор годами оттачивал на мне это искусство. Но в её голосе была только усталость. Детская, невозможная усталость,