Ненужная ректорша. Развод по королевскому приказу - Майкл Скофилд

— Я не помнила, — прошептала я. — Мне сделали так, чтобы я не помнила.

Тьма дрогнула.

Передо мной проявился слабый силуэт. Не сама девочка. Скорее тень, сотканная из лунного света и пепла. Маленькая фигура в длинной ночной рубашке. Волосы до плеч. Лица не видно.

Я протянула руку.

— Подожди.

Голос Люциана ударил издалека, как камень в стекло.

— Элиана, не трогайте.

Я не обернулась.

— Это моя дочь.

— Это не вся она.

— Мне всё равно.

— Поэтому и опасно.

Силуэт Миры качнулся.

— Он прав, — сказала она.

Я застыла.

— Ты слышишь его?

— Иногда я слышу всех, кто стоит рядом с тобой. Иногда никого. Иногда только стены.

— Где ты?

Тень ребёнка опустила голову.

— Там, где нельзя любить.

У меня перехватило дыхание.

— Кто тебе это сказал?

— Женщина с гранатовыми губами.

Серафина.

Имя вспыхнуло внутри, как яд.

— Она рядом с тобой?

— Не всегда. Она приходит, когда нужно, чтобы я боялась.

— Чего?

— Тебя.

Я не сразу поняла.

— Меня?

— Мне сказали, если я узнаю тебя, король умрёт. Если полюблю тебя, королевство падёт. Если назову тебя мамой по-настоящему, проснётся та, что спит под троном.

Тьма вокруг начала шевелиться.

Люциан снова позвал:

— Элиана. Назад.

Но я уже не могла отступить.

— Послушай меня, Мира. Я не знаю, что они тебе говорили. Не знаю, чем пугали. Но я не причиню тебе вреда. Никогда.

— Все так говорят, когда хотят забрать.

Эти слова ударили больнее ножа.

Моя дочь научилась не верить обещаниям.

Кто учит ребёнка такому?

Тот, кто долго ломает его осторожно.

— Я не заберу тебя силой, — сказала я, хотя каждое слово давалось с кровью. — Я найду тебя. И когда найду, ты сама решишь, подойти ко мне или нет.

Тень подняла голову.

Теперь я увидела глаза.

Не цвет. Только свет.

Слабый, серебристо-тёмный, как звезда под водой.

— Ты правда меня искала?

— С той минуты, как вспомнила.

— А до этого?

Вопрос был детским.

И беспощадным.

Я закрыла глаза.

— До этого я жила в лжи, которую мне оставили вместо памяти. Но пустое место в сердце всё равно болело. Теперь я знаю, почему.

Силуэт дрогнул.

— У меня тоже болело.

Я шагнула ещё ближе, но пространство между нами растянулось. Казалось, до неё всего два шага, но ноги вязли в темноте, как в глубокой воде.

— Мира…

— Мне нельзя долго, — сказала она. — Они узнают.

— Кто?

— Те, кто считает детей ключами.

Воздух стал ледяным.

— Хранители Трона?

Тень испуганно отступила.

— Не называй их.

— Где они держат тебя?

— Не там, где стены. Не там, где двери. Там, где время закрывают на замок.

— Я не понимаю.

— Ты поймёшь, когда откроешь первый урок.

— Какой урок?

Силуэт начал распадаться. Сначала края ночной рубашки превратились в пепел, потом пальцы, потом волосы.

— Мира!

— Найди тех, кого тоже назвали лишними, — сказал её голос. — Они помнят дорогу.

— Кто?

— Твои студенты.

Тьма треснула.

Я вывалилась обратно в архив, хватая воздух ртом.

Люциан удержал меня за плечи, иначе я упала бы на камень. Лира плакала беззвучно. Эрик стоял рядом с поднятым жезлом, будто готов был защищать меня от самой тьмы, хотя ещё вчера хотел убить. Профессор Эш смотрела на арку с таким лицом, словно увидела приговор.

— Что она сказала? — спросил Люциан.

Я не сразу смогла ответить.

Голос Миры всё ещё звучал внутри.

Твои студенты.

Найди тех, кого тоже назвали лишними.

Они помнят дорогу.

Я выпрямилась.

— Мне нужен зал для общего собрания.

Профессор Эш нахмурилась.

— Сейчас?

— Да.

— Вы едва стоите.

— Значит, принесу стул.

— Госпожа ректорша, вы только что пережили частичное погружение в архив родовых потерь. Люди после такого неделями не способны…

— Профессор, — перебила я. — Сколько студентов сейчас в академии?

Она замолчала.

— Сто сорок семь.

— Сколько из них дети изгнанников, бастарды, сироты, проклятые или отданные сюда против воли?

Верна Сол тихо сказала:

— Почти все.

Почти все.

Я оглядела их лица.

— Тогда я хочу говорить с ними.

Дариана Кроу рядом не было, и это, вероятно, спасло нас от очередной речи о регламенте. Профессор Эш же понимала слишком много, чтобы спорить просто из упрямства.

— Общий зал можно собрать, — сказала она. — Но это риск.

— В этой академии есть что-нибудь, что не риск?

Эрик буркнул:

— Завтрак. Иногда.

Лира всхлипнула и вдруг рассмеялась. Смех вышел нервный, сломанный, но живой. Я посмотрела на неё и впервые заметила, что она всё ещё держит поднос, принесённый, видимо, ещё до нашего спуска. Чашка давно остыла. Тонкие пальцы девушки побелели от напряжения.

— Лира, — сказала я.

Она вздрогнула.

— Да, госпожа ректорша?

— Больше не носи за мной чай в подземелья.

— Но вы сказали, что если выживете…

— Я всё ещё не уверена, что это считается.

Её губы дрогнули.

Люциан отпустил мои плечи, но остался рядом.

— Что именно вы собираетесь сказать студентам?

— Правду.

Он усмехнулся без веселья.

— Самое опасное слово в этом здании.

— Тем лучше. Пусть привыкает.

Мы вышли из архива.

На лестнице мне стало плохо. Стены поплыли, ступени сложились друг в друга, и на мгновение я снова увидела белую детскую. Не полностью. Край колыбели. Руку Серафины. Закрытые глаза Рейнара. Кровь на простыне.

Я остановилась, вцепившись в перила.

Люциан оказался рядом.

— Не проваливайтесь.

— Я не планировала.

— Планы редко интересуют память.

— Как закрыть это?

— Найдите якорь.

— Ты уже говорил.

— Теперь ищите свой.

Я раздражённо посмотрела на него.

— Если ты предложишь мне дышать, я столкну тебя с лестницы.

— Было бы жаль. Я полезен.

— Самоуверенность не якорь.

— Для некоторых вполне.

Я хотела ответить, но вдруг услышала где-то наверху студенческий смех. Неровный, тревожный. Потом голос мальчишки. Потом шаги. Реальный звук. Настоящий. Не прошлое.

Я вцепилась в него вниманием.

Лестница перестала плыть.

Люциан заметил.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Живые голоса. Держитесь за них.

Живые голоса.

Я пошла дальше.

Когда мы поднялись в главный коридор, академия уже знала. Не знаю как. Может, стены шепнули. Может, профессора разослали вестников. Может, сама Ночная Корона любила зрителей. Но студенты выходили из аудиторий, собирались у лестниц, переглядывались, провожали меня взглядами.

На этот раз в их глазах было не только любопытство.

Они чувствовали, что что-то случилось внизу.

Дети, привыкшие жить среди проклятий, быстро распознают новую трещину в мире.

Дариан Кроу встретил нас у входа в Общий зал. Конечно же.

Он стоял прямой, злой, с тремя преподавателями за спиной, будто собирался оборонять крепость.

— Это недопустимо, — сказал он, едва увидев меня.

— Добрый день и вам, мастер Кроу.

— Студенты не должны становиться свидетелями ректорских кризисов.

— Они живут в академии, которая пожирает своих