Тень и пламя - Рина Рофи

Он накинул на мои плечи один плед, грубый и теплый, а сам начал вытирать сперму с моей кожи другим, его движения были неожиданно бережными.

— Это логово, Лиля, — тихо сказал он, пока я молча продевала руки в рукава его толстовки, утопая в ней с головой. — Здесь все продумано. Все для жизни. И для выживания. Даже... для таких вот последствий луны.

Он закончил и отступил на шаг, глядя на меня — закутанную в его плед, в его одежду, пахнущую им и лесом.

— Ну что, готова идти обратно, моя хулиганка? Или хочешь еще погулять и подумать о своем поведении? — в его голосе снова зазвучала знакомая насмешка, но теперь в ней не было жара страсти, а лишь усталая, довольная нежность.

— Кстати, — его голос прозвучал задумчиво, пока он поправлял воротник толстовки на мне, — я запомнил твой покорный вид. С вздернутой попкой. — Он облизал губы, и его глаза снова, на мгновение, вспыхнули тем же волчьим золотом. — В подкорке выжег твой образ. Ммм, какая ты была сладкая...

Я застыла, чувствуя, как по всему телу, снова, будто по команде, разливается огненная волна смущения. Он продолжал, его голос стал низким и бархатным, полным откровенного, животного воспоминания:

— Из тебя так и сочилось... Все было открыто для меня. Вид такой... вкусный.

— Боооги... — прошептала я, закрывая лицо руками, но было поздно. Щеки пылали, уши горели. — Он помнит... Ты помнишь!

Он рассмеялся — тихим, глубоким, довольным смехом, который, казалось, вибрировал в самом воздухе.

— Каждую секунду, колючка. Каждую деталь. — Он мягко оттянул мои руки от лица, заставляя посмотреть на него. Его взгляд был горячим и знающим. — И буду помнить. Всегда. Особенно тот момент, когда моя строптивая волчица стала такой... податливой. Таким... совершенством.

Он наклонился и поцеловал меня — быстро, но со страстью, которая обещала, что это воспоминание будет питать его до следующей луны и, возможно, до конца его дней.

— Пойдем, — сказал он, снова становясь серьезным, но в уголках его глаз все еще играли чертики. — Нужно принять душ.

И, все еще пылая от его слов, я позволила ему вести себя дальше, вглубь его владений, понимая, что отныне мне придется жить не только с ним, но и с тем фактом, что каждое мое самое сокровенное и уязвимое проявление будет запечатлено в его памяти с фотографической точностью. И использовано против меня при первой же возможности.

— Теперь, — его голос стал низким и вкрадчивым, пока мы поднимались по лестнице обратно в его покои, — я хочу эту позу опробовать на кровати.

Он открыл дверь в спальню, и лунный свет, все еще заливавший комнату, лег на шелковое покрывало, замененное на чистое за то время, пока мы были в лесу.

— Покажешь мне свою попку еще раз, мм? — он обнял меня сзади, его руки скользнули с моих плеч на бедра, и его губы прикоснулись к моей шее. В его тоне не было требования — лишь горячее, нетерпеливое любопытство и обещание взаимного удовольствия.

Я замерла, чувствуя, как по спине пробегает знакомый трепет.

— На кровати... — пробормотала я, позволяя ему развернуть меня к массивному ложу.

— О, да, — он усмехнулся, его пальцы нашли завязки на моих штанах. — Здесь я могу насладиться видом... не отвлекаясь на хвою под коленями.

Он медленно, давая мне время передумать, стянул с меня одежду, и его восхищенный взгляд скользнул по моей спине, задерживаясь на изгибе поясницы.

— Давай, колючка, — его голос прозвучал уже с легкой, властной ноткой. — Покажи мне. Как тогда. Только теперь... без причины. Просто потому что я прошу. И потому что тебе этого тоже хочется.

И, глядя на него, на его горящие глаза в лунном свете, я поняла, что он прав. Мне этого хотелось. Не по зову луны, а просто... потому что это был он. И я, медленно, покорно, как тогда в лесу, но теперь с полным осознанием и согласием, опустилась на шелк, подставляя ему себя и свою самую уязвимую позу.

— А попка у тебя очень аппетитная, — его голос прозвучал прямо у уха, густой и довольный. — Я тебе это уже говорил и повторю сто раз еще.

И прежде чем я успела среагировать, его ладонь с легким, звонким шлепком опустилась на мою обнаженную ягодицу. Шлепок был не больным, а скорее... утверждающим. Собственническим.

Я взвизгнула — больше от неожиданности и возмущения, чем от боли, и отпрыгнула от него на край кровати, натягивая одеяло до подбородка.

— Ты! Ты! Ты! — я ткнула в него дрожащим пальцем, не в силах подобрать слов, которые передали бы всю глубину моего смущения и ярости. — Ненавижу!

Он стоял посреди комнаты, абсолютно невозмутимый, с той самой, невыносимой ухмылкой, которая сводила с ума. Его глаза блестели от азарта.

— О, я знаю, — парировал он, подмигивая. — Но это не делает твою попку менее аппетитной. И не отменяет того факта, что она идеально ложится в мою ладонь.

Он сделал шаг вперед, и я инстинктивно отползла дальше.

— И знаешь что? — продолжил он, его голос стал тише, соблазнительнее. — Я буду повторять это снова и снова. Каждый раз, когда ты будешь злиться, хмуриться или пытаться меня укусить. Напоминать тебе, какая ты на самом деле... вкусная.

И, развернувшись, он с тем же самодовольным видом направился в ванную, оставив меня сидеть на кровати, пылающую от ярости, смущения и какого-то дурацкого, предательского щенячьего восторга от его наглости.

— Ты наглый! Извращенец! Ты... ты озабоченный! — выпалила я, сжимая в кулаках одеяло, словно это могло защитить меня от его слов и его взгляда.

Он остановился в дверном проеме ванной и медленно обернулся. На его лице не было ни тени раскаяния. Напротив, его ухмылка стала только шире, а в глазах вспыхнул знакомый, опасный огонек.

— Дааа, Лиля, — протянул он, и его голос прозвучал сладко и ядовито. — Я такой. — Он сделал шаг назад в комнату. — И знаешь, из твоих уст это звучит как лучший комплимент.

Я отпрянула, прижимаясь к изголовью.

— Что?

— А то, —