Тень и пламя - Рина Рофи

он медленно пошел к кровати, его движения были плавными и хищными. — Потому что это значит, что я могу быть с тобой таким. Наглым. Извращенцем. Озабоченным. И это тебя заводит. Тебя это бесит, но ты вся горишь.

Он оказался перед кроватью и наклонился, упираясь руками по обе стороны от меня.

— Смотри, — прошептал он, и его взгляд скользнул вниз, по моему телу, будто видя его сквозь одеяло. — Сейчас возбужусь... и сам тебя раком поставлю. И мы оба знаем, что ты не станешь особо сопротивляться. Потому что в глубине души... тебе нравится мой озабоченный нрав.

Я открыла рот, чтобы выдать яростное возражение, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Черт возьми, он был чертовски прав. И от этого осознания по всему телу пробежали предательские мурашки, а между ног снова стало тепло и влажно.

Он увидел это в моих глазах, и его торжество стало полным.

— Вот видишь? — он мягко провел пальцем по моей щеке. — Так что продолжай. Злись дальше. Для меня это — приглашение к танцу.

— Иди уже мойся! — рыкнула я, уже не в силах выносить его победный вид и свое собственное смущение. И, чтобы скрыть пылающие щеки и предательскую дрожь в коленях, я с головой нырнула под одеяло, свернувшись в тугой, недовольный клубок.

Из-под одеяла я услышала его низкий, довольный смех. Он не стал спорить или тянуть меня обратно.

— Как скажешь, моя строптивица, — его голос прозвучал уже чуть дальше. — Но знай... я еще вернусь. И мы продолжим наш... разговор.

Послышались его шаги, удаляющиеся в сторону ванной, и вскоре до меня донесся шум льющейся воды. Я лежала под одеялом, в полной темноте, и слушала, как бьется мое сердце. Оно выстукивало смесь ярости, смущения и того самого, дурацкого возбуждения, что он умудрялся вызывать одной лишь своей наглостью.

«Извращенец, — мысленно повторила я, но на этот раз в этом слове не было прежней злости. Была усталость, растерянность и... привычка. Проклятая привычка к его дикому, непредсказуемому и абсолютно невыносимому присутствию в моей жизни.

Пока ждала своей очереди в душ, незаметно уснула. Усталость — физическая, эмоциональная, полная — взяла свое, накрыв с головой, как то самое одеяло. Последней смутной мыслью, пронесшейся в сознании перед тем, как погрузиться в темноту, было: «Мда... затраханная и довольная. Лиля, в кого ты с ним превратилась...»

Это не было осуждением. Скорее... констатацией. Горькой, ироничной и, черт возьми, правдивой. Та самая строптивая Белая Волчица, готовая сражаться за свою свободу до последнего вздоха, теперь лежала размякшая, уставшая и... да, довольная в постели своего заклятого врага, ставшего ее судьбой. Сон наступил мгновенно, глубокий и без сновидений, в котором не было ни бегства, ни борьбы, только тихая, тяжелая пустота полного истощения. И даже сквозь сон я, казалось, чувствовала исходящее из ванной комнаты тепло, слышала отдаленный шум воды и знала — он рядом. И пока он рядом, можно было позволить себе эту слабость. Можно было просто... быть. Затраханной и довольной. Его Лилей.

Он был невыносимым. Наглым, собственником, извращенным и до чертиков практичным, когда это было нужно. Но именно этот «невыносимый» давал мне четкие инструкции, когда мой мозг отказывался думать. Именно он видел меня во всех моих проявлениях — от яростной волчицы до покорной самки — и принимал всю. Без осуждения. С восторгом.

Глава 32. Кольцо клана

Я вышел из спальни, тихо прикрыв дверь. За спиной доносился приглушенный шум душа. Колючка мылась. От этой простой мысли по телу разливалось странное, непривычное тепло. Не похотливое, а... какое-то спокойное. Собственническое, да, но и защитное.

В гостиной, у потухшего камина, в кресле сидела тетя Линда. В руках у нее был планшет, но как только я вышел, она подняла на меня взгляд. Ее зеленые глаза, точь-в-точь мои и отцовские, были спокойны и всевидящи.

— Ну что, уложил свою бурю? — спросила она, откладывая гаджет в сторону. В ее голосе не было насмешки, лишь легкая усталая ухмылка.

— Уложил, — фыркнул я, подходя к буфету, чтобы налить себе кофе. Рука чуть дрожала от пережитого напряжения ночи. — Если под «уложил» ты имеешь в виду «затрахал до потери пульса, после чего она свалилась без сил».

Линда издала короткий, хриплый звук, похожий на смех.

— В нашей семье это традиционный способ успокоения строптивых невест. Работает безотказно.

Я сделал глоток горячего кофе, чувствуя, как он обжигает горло и прочищает мозги.

— С ней... не все так просто.

— Я вижу, — тетя откинулась на спинку кресла. — Иначе ты бы не таскал ее на руках в душ, как младенца. В тебе просыпается не только самец, племянник, но и будущий глава семьи. Это хорошо.

Она помолчала, изучая меня.

— Но одного твоего внимания мало. Ей нужен знак. Видимый.

Я нахмурился, ставя кружку на стол.

— Какой еще знак? Метка на шее говорит сама за себя.

— Метка — для тебя. И для других самцов. Это знак собственности, — поправила она меня, ее голос стал жестче. — Но ей, и всему клану, нужен знак принадлежности. Что она под защитой стаи. Что она — одна из нас. Даже если фамилия пока Теневая.

Она достала из кармана своего халата небольшой бархатный мешочек и протянула его мне.

— Дай ей это.

Я развязал шнурок и высыпал содержимое на ладонь. На кожаном шнурке лежало кольцо. Не тонкое изящное украшение, а массивная печатка из темного, почти черного серебра. На ней был вырезан наш родовой символ — волчья голова в обрамлении языков пламени, символ Багровых.

— Это не помолвочное, — пояснила Линда, видя мое выражение лица. — Это знак семьи. Его носят все наши. Я ношу. Твои сестры носят. Теперь будет носить и она. Чтобы каждый, кто посмотрит на нее, понял — тронуть ее, значит объявить войну всему нашему роду.

Я сжал кольцо в кулаке. Металл был холодным, но в нем чувствовалась тяжелая, многовековая сила. Линда была права. Одной метки, скрытой под одеждой, было мало. Мир должен был видеть. Должен был знать.

— Спасибо, тетя, — я кивнул, засовывая кольцо в карман брюк.

Линда встала и, проходя мимо, с силой хлопнула меня по плечу. Так хлопают братьям по оружию. Равному.

— Не благодари.