Елена Троянская. Возмездие - Сьюзен Уилсон

лучник, пропустил большую часть войны: еще в начале ее отравленная стрела впилась ему в ногу. Теперь фессалийцу не терпелось совершить какой-нибудь выдающийся поступок, способный принести ему вечную славу.

Женщина шагала впереди, то и дело бросая на хромающего спутника нетерпеливые взгляды через плечо. Когда-то эта женщина была желанным военным трофеем, но тайная тоска выела на ее лице глубокие резкие морщины. Ее впалые щеки свидетельствовали о многолетнем пренебрежении собой, как и выбившиеся из-под вуали спутанные и ломкие волосы. Одни только глаза выдавали поддерживающий ее внутренний огонь.

Лицо Филоктета исказилось от внезапной боли, поскольку он старался не отставать от женщины.

– А ты правда его ненавидишь, да?

Она не ответила.

Возле Елениного дома Филоктет нахмурился, увидев грубо намалеванный знак коня на двери.

– Ты уверена, что это здесь?

Женщина презрительно усмехнулась. Стерла рукавом влажную темно-красную краску.

– Это она. Пытается его защитить. Ты ведь не думаешь, что Агамемнон захочет его пощадить?

Она толкнула незапертую дверь. Темно, ни ламп, ни факелов во всем ведущем во двор коридора. Путь к спальне Париса знали многие женщины, но этой он был неизвестен. Прежде чем она успела сунуться в одну из дверей, в конце мрачного коридора возник Парис.

– Ты ко мне вернулась, моя любовь! – Его голос был тихим и беспричинно радостным. – Я знал, что ты вернешься.

Женщину пробила сильная дрожь. Она издала стон.

Парис вытянул руки.

– Мы встретим это вместе. Остальные пусть горят. Всегда были только ты и я. О Елена, любовь моя! Моя единственная любовь.

Женщина зашипела.

Из-за ее спины раздался щелчок и звук, какой получается, когда что-то рассекает воздух.

Парис уставился на пронзившую его ладонь стрелу.

Последовал второй выстрел. Он поразил его в ногу.

– Первая за то, что потянул свои руки к жене Менелая, – сказал Филоктет, скрытый темнотой от выпученных глаз Париса. – Вторая за Ахиллеса. – Он натянул тетиву в третий раз. – Последняя за зло, которое ты причинил этой женщине.

Стрела попала Парису в глаз.

Вопли женщины заглушили бы любой звук, какой способен издать раненый человек. Она подбежала к нему. Парис привалился к стене и сполз на пол.

Филоктет недоверчиво рассмеялся: сумасшедшая обнимала мужчину, которого попросила убить.

– Парис… Ох, Парис. – Слезы женщины смешивались с испариной на лбу Париса. – Моя любовь, моя единственная любовь. Ничего этого не должно было произойти. Тебе нужно было остаться со мной. Зачем ты бросил свою Энону?

В уцелевшем глазу Париса мелькнуло узнавание.

Энона осыпала его не реагирующие губы поцелуями.

– Мы снова вместе. Мой Парис.

– Троянцы! – усмехнулся Филоктет.

Энона промокнула щеку Париса рукавом. Его кровь перемешалась с темно-красной краской.

– Давай быстрее! – рявкнул Филоктет. – Тебе еще нужно рассказать о моем подвиге другим.

– Убийца! – заверещала Энона. – Убирайся!

Лучник поднял руку и шагнул к ней.

– Давай, убей и меня! – накинулась она на него.

Филоктет нагнулся. Энона снова закричала, когда он выдернул из Парисова глаза стрелу, вызвав фонтан крови.

– Это я заберу. – Он заковылял прочь по коридору на улицу.

Энона осыпала лицо Париса поцелуями, перепачкав свое лицо в его крови.

– Вылечи меня, – прохрипел он.

– Даже если бы я могла, ты никогда не стал бы моим.

Она держала его до тех пор, пока его дыхание почти перестало ощущаться. Сунув руку под накидку, Энона вытащила из-за пояса нож. Разорвала горловину своего хитона и вонзила нож себе под грудь один раз, затем второй.

– Солнечная Богиня Земли, возьми нас, – закричала она и ударила себя меж ребер третий раз.

Возвратившийся со свидетелями Филоктет обнаружил лежащую на трупе Париса женщину. Он присвистнул при виде растекающейся лужи крови.

– Кто бы мог подумать, что в нем столько?

Филоктет схватил женщину за волосы вместе с вуалью и закинул ее голову назад. Его взгляд опустился ей на грудь, и он выругался. Энона ухаживала за больными, но так и не смогла исцелить себя; теперь она вздохнула, наконец слабо улыбнулась и умерла.

Глава 39

Горизонт окрасился красным, оранжевым и розовым, будто восходящее солнце черпало свой жар из пылающего города.

Елена припала к земле на Троянской равнине. Легкие жгло, глаза щипало. Голова кружилась от дыма, которым она надышалась, и от непостижимости простирающегося перед ней простора равнины, сильно дисгармонирующего с погруженными в хаос, заваленными обломками городскими улицами. За ее спиной лежали огромные глыбы известняка и сырцового кирпича, оставшиеся после разбора стены и ворот для затаскивания в город лошади, беременной убийственным потомством.

Елена, пошатываясь, встала. Еще одно последнее усилие, последние шаги, и эта кошмарная неопределенность закончится. В бывшем лагере ахейцев она выяснит, какую судьбу уготовил для нее Менелай.

Елене не удалось отыскать его возле Дарданских врат, хотя другие предводители проходили через них, не ведая о том, что она прячется в тени совсем рядом. Отчаявшись, она прокралась обратно в храм Девы и остаток ночи провела, обхватив руками деревянную статую богини. Ахейцы благочестиво обходили храм стороной, возможно не желая гневить Деву еще больше после похищения байтила.

Также под защитой Девы, незамеченной и нетронутой, она должна добраться до Троянского залива. Если бы она только могла так хорошо спрятаться от голодных мужских глаз в своей прежней жизни.

Елена переставляла ноги, одну перед другой, заставляя измученное тело двигаться вперед.

Глава 40

Женщины стояли на пляже со связанными за спиной запястьями. Жестокое полуденное солнце пекло их непокрытые головы. Их разделили на несколько шеренг по росту в порядке убывания и соответственно бывшему положению в обществе, физической привлекательности и навыкам, которыми они владели. Стояла на пляже и одна шеренга мужчин, тоже связанных. Они опустили головы, словно стыдясь смотреть в глаза своим захватчикам и плененным женщинам. Кассандра знала каждого из них. Они служили ее отцу: здесь были кузнецы, врачи, скульпторы, пара архитекторов и гончар. Ее отца, конечно же, среди них не было. Он был мертв, обезглавлен в тронном зале, и она знала, что так произойдет. Если бы только он ее послушался.

Кассандра ни с кем не разговаривала с тех пор, как назвала свое имя своему мучителю в храме. Тот ахеец проникал в нее снова и снова, осквернил ее плоть, но было у нее где-то глубоко внутри то, до чего не могли добраться даже ахейцы. Одна болезненная часть ее сознания присутствовала среди творившегося вокруг разрушения: стоящая рядом с ней ссутулившаяся мать, сестры, несколько плененных мужчин и множество женщин из города и цитадели. Однако