Призрак под толщей вод - Эмилия Джей

вдруг Эсмира. И это пугало её сильнее всего на свете. Эсмира никогда не была ревнивой, мужчины всегда оставались для неё лишь удобным инструментом. Так почему же сейчас всё кувырком?

Сирена переплела свои пальцы с пальцами Эсмиры, их взгляды встретились, и сестра тихо, мягко рассмеялась:

— Забудь всё, что я сказала. Ты права, так действительно будет лучше. Я явно бегу впереди паровоза — просто нахлынуло одиночество за все эти годы. Ладно, Эсми. Никаких мужчин.

Эсмира удивленно приоткрыла губы, услышав свое домашнее прозвище. Неужели его было так легко угадать? Или она сама случайно обмолвилась им с момента их прибытия и даже не заметила этого?

Облегчение от того, что Сирена не стала развивать тему, затопило её, и Эсмира ответила натянутой улыбкой, пока они в полном молчании продолжали путь к замку.

Однако ледяная бездна предчувствия в глубине её живота лишь разрасталась. Тошнотворный спазм сжал легкие, едва она вновь представила, как Дрэвин смотрит на Сирену — точно так же, как, по её мнению, он когда-то смотрел на неё саму.

Глава 56

Дрэвин

Эсмира рванулась вперед со звериным рыком, целясь кулаком ему прямо в лицо. Он перехватил удар, пошатнувшись от толчка. Сила, с которой она била, впечатляла — этого он не мог не признать. Но в её движениях сквозило какое-то яростное напряжение, которого прежде не бывало.

Она возвела между ними глухую стену, и он понятия не имел, почему.

Прошла уже неделя с тех пор, как они прибыли в Мэринис. Семь долгих дней заточения под толщей вод моря Римелля. Дрэвин уже с ума сходил от безумных теорий и обрывков головоломки, которую пытался собрать воедино, разгадывая прошлое этого королевства. Но он так и не приблизился к ответу на главный вопрос: как им отсюда сбежать.

Её нога взметнулась в круговом ударе, смазавшись в воздухе стремительным росчерком. Он едва успел перехватить её лодыжку у самого своего лица. Одарив его оскалом, она с рычанием вырвала ногу из его захвата.

В одном за последние три дня — с момента их жаркой стычки в саду — сомнений не оставалось: Эсмира изменилась. Их вечера стали тихими, обособленными; они отдалились друг от друга сильнее, чем когда-либо с момента их первой встречи в Бухте Анкоридж.

Когда они только оказались здесь, она была такой неистовой — необузданной, пылающей в каждом слове и поступке, но теперь… от этого осталась лишь пустая оболочка. На её лице, под каким углом ни посмотри, отчетливо читался гнев.

И, клянусь всеми богами, он не мог взять в толк, в чем причина. Неужели она узнала о том, к чему её пыталась склонить Сирена?

Размышляя об этом глубже, он понимал, что всё переменилось после того дня, когда он прижал её к себе во время тренировки. Возможно, он перегнул палку, но ведь она не оттолкнула его. Он знал её достаточно хорошо, чтобы понимать: будь она против, она бы сразу дала это понять. Скорее всего, весьма болезненным способом.

Дрэвин едва узнавал её. Стоя напротив него с копьём в руках, Эсмира сохраняла то самое стальное выражение лица, которое обычно принимала в бою. Вот только глаза её были ледяными. Она уже несколько дней не смотрела на него хотя бы с подобием веселья или тепла. Словно она захлопнула перед ним дверь, а он просто не успел подставить ногу.

Эсмира отдавалась поединку без остатка, не жалея сил; каждый её выпад был мощнее предыдущего. Казалось, она вкладывала всю себя без остатка в то, чтобы удерживать концентрацию здесь, на этом бою. Где угодно, только не на нем.

Дрэвин прокручивал в голове события последних дней, продолжая блокировать её атаки. Он мысленно перебирал их разговоры, каждую тренировку, пытаясь разобрать их по косточкам. Да, он отпустил пару мимолетных замечаний по поводу её упрямства и того, как вспыхивают её глаза, когда она идет наперекор, но он был уверен — она понимает, что это шутка.

Ну, может, и не совсем шутка. Но это было дружеское поддразнивание.

Ему казалось, ей это нравилось — эта словесная перепалка, благодаря которой обстановка здесь, на глубине, казалась менее давящей и удушающей. Пусть даже на мгновение.

А потом всё резко оборвалось.

Взгляды, которые она бросала в его сторону, едва скрываемые ухмылки, когда ей удавалось достать его или когда она нарочно промахивалась, — всё это исчезло, растворилось в чем-то далеком и холодном.

Эсмира снова замахнулась копьём, и он едва успел отразить удар. Он крепче сжал свое оружие, не в силах избавиться от ощущения, что она борется вовсе не с ним.

Возможно, она просто вымоталась. Однако он заметил, что она больше не горит прежним желанием сбежать — она уже несколько дней не заикалась ни о Блэквуде, ни об их команде.

Они должны были быть союзниками, но с каждым днем у него крепло предчувствие, что она опять что-то от него скрывает. Эсмира почти не разговаривала с ним, ограничиваясь лишь сухой необходимостью. Он не имел ничего против молчания, но это было другое. Она уходила в себя, а он не знал, как заговорить об этом, не заставив её замкнуться еще сильнее.

Очередной удар обрушился тяжело и стремительно, её копьё прошло в считаных дюймах от его плеча. Ему удалось пригнуться, крутанув оружие, чтобы обезоружить её, но она контратаковала с пугающей скоростью.

— Без жульничества, — бросил он, пытаясь растопить лед. — Без магии.

Она стала лучше. Собраннее. Каким-то образом даже смертоноснее, но в этом-то и заключался смысл тренировок.

Эсмира не проронила ни слова, нанося новый удар, и Дрэвин едва парировал его, навалившись на древко своего копья, чтобы оттеснить её назад.

— Ты сегодня прямо-таки не щадишь меня, да? — выдавил он, пытаясь ухмыльнуться, хотя сам уже чувствовал сильное мышечное напряжение.

Дрэвин начинал видеть насквозь её возведенные стены. Видеть её истинную суть — ту самую, о которой говорил Джек.

Куда, чёрт возьми, подевался тот огонь? Он отчаянно скучал по её бушующему пламени, полному жизни и непокорности, и всем сердцем ненавидел этот холодный, едва тлеющий огонёк, в который она превратилась.

Эсмира снова ничего не ответила, лишь встретила его взгляд колючим, прищуренным взором.

Раздражение Дрэвина вспыхнуло с новой силой; он стиснул челюсти так, что, казалось, затрещали зубы. Не будь на его запястье этого проклятого наруча, пламя, скорее всего, уже плясало бы на кончиках его пальцев.

Тяжело, яростно выдохнув, он швырнул копьё на землю. Громкий стук эхом разнесся по саду, когда