Развод с императором. Лед истинности - Кристина Юрьевна Юраш

Я поднялась на дрожащие ноги, словно собрала себя заново: сначала колени, потом бёдра, потом позвоночник, позвонок за позвонком. Каждый шаг по коридору отдавался в пятках глухим эхом. Не мои шаги. Чужие. Те, что ведут к концу.

За что?

Мне так хочется жить…

“Скоро всё закончится…” — шептал тихий голос, словно пытаясь меня утешить смертью.

Нет! Нет! Нет!

Эта мысль ударила в грудь физической болью — острой, как спазм диафрагмы. Хочется вдохнуть воздух без смрада плесени. Хочется почувствовать тепло на коже — не от камина, а от солнца. Хочется услышать искренний смех… Выпить чашечку чая, съесть пирожное! Вдохнуть запах духов... Хочется… просто быть.

Это так… так… бесценно. Просто быть…

Слёзы потекли по моим щекам.

Двери в тронный зал распахнулись, словно голодная пасть.

Люди стояли стеной. Не толпой — живой плотью, дышащей моим унижением. Их глаза впивались в меня: одни — с любопытством, другие — с ненавистью, третьи — со злорадством. Воздух гудел от шёпота, от смешков, от шелеста одежды и вееров, накрахмаленных юбок, на скрип обуви.

На троне сидел Иаред.

Его лицо — мраморное. Но в глазах… в глазах плескалась всё та же агония. Он страдал. Его рука сжимала подлокотник так, что, казалось, он выломает его.

Голос канцлера, сухой, как пергамент, зачитывал приговор. Слова сливались в один сплошной гул: измена… детоубийство… позор империи… смерть через отсечение главы…

— Ваше последнее слово?

Я даже не сразу поняла, что обращаются ко мне. Но когда наступила тишина, то подняла голову. В горле пересохло — не от страха, а от правды, которая рвалась наружу сквозь слои лжи.

— Я не виновна.

Голос не дрогнул. Не сорвался. Прозвучал твёрдо.

Я тут же стиснула зубы, чтобы не дать себе позорно разреветься.

Руки стражников легли на мои плечи. Нажали. Колени ударились о мрамор — не больно, а глухо, будто я уже была мертва.

Пальцы в волосах — чужие, грубые — выдёргивали заколки одну за другой. Золотые пряди ниспадали на плечи, на спину, на пол — тяжёлые, живые, последние остатки той, кем я была.

Иаред отвернулся.

Не отвёл взгляд. Не опустил глаза. Отвернулся — всем телом, всем существом, будто моя кара была для него мукой хуже смерти. И в этом жесте было всё: и любовь, которую он не мог убить, и честь, которую не мог предать, и закон, который заставлял императора смотреть, как умирает его сокровище.

Ножницы блеснули. Я зажмурилась.

Глава 16

“Хшип!” — тихий звук, с которым ножницы срезали прядь за прядью.

“Хшип! Хшип. Хшип!”

На пол падали золотые волосы. Они падали на плечи, на колени, рассыпаясь золотом и поблескивая из-за драгоценных масел.

На голове появилась легкость. Я провела рукой, чувствуя кривой ежик. Где-то короче, где-то длиннее.

— Вставай! — послышался резкий оклик. Платье с меня сорвали. Вместо мягкого бархата платья и струящегося нежного шелка белья на меня напялили грубую рубашку, похожую на мешок.

Послышался звон цепей. Цепь надели мне на шею, а я едва не сломалась под ее тяжестью. На уровне груди висел тяжелый камень с надписью: «Убийца!».

— Закон империи гласит: если ты совершил преступление, то неси за него ответственность! — зачитал канцлер. — Пусть этот камень символизирует ответственность…

Я бросила взгляд на мужа, а меня уже грубо развернули и толкнули в спину, ведя по живому коридору из потешающихся придворных.

Из распахнутой двери веяло холодом. Мои ноги ступили на тонкий лед, который тут же обжег мои ступни. Порыв снежного ветра пронзил меня насквозь.

Я шла, чувствуя, как сознание начинает подплывать.

Впереди шел глашатай и звонил в колокольчик.

«Детоубийца. Изменница. Убийца!» — кричал он, а люди толпами сбегались на крики. Торговцы бросали свои лавки, выбегая посмотреть на преступницу.

На моей шее — не просто тяжесть. Я чувствовала, как цепь пропиливает плоть до кости. Дыхание вырывалось белыми клочьями пара, а судорожный вдох обжигал губы изнутри.

Кто-то выкрикнул: «Детоубийца!» — и в меня полетела ледышка.

Удар пришёлся в скулу — короткий, хрустящий, как сухая надломленная ветка.

Из глазницы хлынула влага: сначала горячая, солёная, знакомая. Но на щеке она застыла. Я почувствовала, как капля превращается в стеклянную иглу, впивающуюся в кожу.

Толпа ревела. В меня летели не только ледышки — гнилые яблоки с серой плесенью, картофелины с проросшими глазками, комья грязи, перемешанные со снегом. Один камень врезался в висок, и я почувствовала не удар, а странное онемение: будто часть черепа отключилась от тела. Второй удар в плечо. Третий — в живот. Но после третьего удара что-то щёлкнуло внутри.

Не в голове. В груди. Я почувствовала, как внутри что-то… проснулось.

Глава 17

Сердце сжалось от холода. Настоящего, физического холода, который выполз из глубины грудной клетки и начал обволакивать его ледяной коркой. Я физически чувствовала хрустящую корку, оплетающую мышцу, как сахарная глазурь на ягоде. Затем холод пополз вверх. К горлу, к челюсти, к вискам. И вниз. К пальцам.

Я посмотрела на руки.

Кончики пальцев покрылись ажурным узором, будто кружево зимы на замерзшем окне. Каждая линия на коже превратилась в миниатюрный хребет, каждая пора — в кристалл. Иней полз выше: по запястьям, по предплечьям, оставляя за собой мерцающий след, как след слизняка на листке при первых заморозках.

Кожа под инеем онемела.

Слёзы больше не текли. Они выдавливались из глазниц маленькими льдинками — острыми, как осколки битого стекла. Каждая новая слеза резала веко изнутри, оставляя крошечные ранки. Я моргнула — и почувствовала, как льдинки скребут по роговице.

Камень врезался мне в лоб — тупой, тяжёлый удар. Но я не вздрогнула. Не почувствовала боли.

Только вибрацию, доносящуюся до черепа, как эхо в пустой комнате.

Словно была под анестезией.

Да! Анестезия. Вот чего не хватало этому миру… О, если бы у меня был бы еще один шанс… А вдруг я смогла бы ее изобрести?

И тут же яркая вспышка мысли померкла. Я знала, что шанса не будет. Мир так и не узнает, что боль можно унять. Что тяжелые роды — это не приговор и не испытание на выносливость и силу…

В горле стояли слезы. Я ведь столько могла бы сделать… Если бы не смерть…

Я шла — и не чувствовала ног. Меня вели — и я не сопротивлялась. Толпа кричала — и звуки доносились