Развод с императором. Лед истинности - Кристина Юрьевна Юраш

к признанию того, что я своими руками нарушаю законы предков. Я понимал, что если сохраню ей жизнь, то поднимется восстание. «Почему императору можно плевать на законы, а нам нельзя!» — начнется хаос, убийства. Империя погрузиться во мрак.

Вот она, честь императора. Не меч и не корона. А боль, одетая в плащ справедливости.

Я поднялся. Выпрямил спину. Надел маску императора поверх страданий любящего мужа и вышел в коридор.

Через час я буду смотреть, как её остригают перед всем двором. Как ведут позорным шествием. Как её голова ляжет на пень.

И я не отведу взгляд.

Потому что это — моя казнь. Не её.

Она умрёт быстро. Один удар топора и всё.

А я буду умирать медленно. Каждую ночь без нее. Каждый вдох с мыслью о том, что ее больше нет. Каждый закат, под которым мы когда-то танцевали.

“Прости меня, — прошептал я в пустоту. — Прости, моя маленькая королева. Ты разбила мне сердце… Но я все равно люблю тебя… Эта любовь — моя рана. И я позволю ей кровоточить до конца”.

За окном снег падал гуще. Заметая следы. Стирая прошлое.

Как будто мира, в котором она жила, мира, в котором мы были счастливы, никогда и не существовало.

Глава 10

На пороге стоял стражник. Не Иаред. Не спасение. Черный силуэт на фоне теплого света.

Его лицо было скрыто под шлемом с узкой прорезью для глаз.

— Его императорское величество постановил, — произнёс он, и голос его был уставшим и равнодушным. — Через час вас остригут налысо в главном зале перед всем двором. Потом проведут по столице позорным шествием, чтобы каждый увидел лицо изменницы и убийцы. А после… казнь. Отрубят голову на площади перед дворцом.

Он замолчал. Потом добавил, и в его голосе мелькнула тень удовольствия:

— Считайте это милостью. Император заменил костёр на топор палача. Я бы на вашем месте радовался. А не то сгорели бы медленно. Первыми бы вспыхнули волосы и одежда, потом кожа трескалась бы от жара. И только потом бы вы задохнулись от дыма. Так что благодарите судьбу. Милостью императора ваша смерть будет быстрой.

Дверь захлопнулась. Засов лязгнул — окончательно, бесповоротно.

Я не закричала. Не завыла. Сначала во мне воцарилась тишина — абсолютная, как в могиле. Потом тишину разорвало.

Я схватила миску и швырнула её в стену. Дерево раскололось с глухим стуком. Я рванула с шеи ожерелье, подаренное мне Иаредом на прошлый день рождения.

Мои пальцы впились в волосы — густые, золотые, ниспадающие до пояса. Волосы, которые он любил распускать по ночам, проводя пальцами от корней до кончиков. Волосы, в которые он зарывал лицо, шепча: «Ты пахнешь булочками и цветами».

Теперь их остригут перед всеми, как у преступницы. Как у той, кто не достоин даже сохранить собственную красоту в последние минуты жизни.

Я завыла. Не как человек. Как раненый зверь. Звук вырвался из глубины груди — хриплый, раздирающий горло. Я билась головой о стену, пока лоб не покрылся синяками. Царапала ногтями камень, пока под ногтями не потемнела кровь. Рвала на себе платье — жемчуг рассыпался по полу, как слёзы богов, которые отказались меня спасти.

Нет. Нет. Нет.

Это не моя судьба. Я не изменяла. Я не убивала. Я спасала жизни — и за это меня убьют. Мир перевернулся. Добро стало злом. Правда — ложью. Любовь — преступлением.

Я упала на солому, свернувшись калачиком. Теперь уже не имело значения, чем она пахла.

Тело сотрясали судороги. Слёзы лились рекой — горячие, солёные, выжигающие кожу щёк. Я рыдала до тех пор, пока в горле не осталось ничего, кроме хриплого клокотания. Пока лёгкие не отказались вдыхать этот смрадный воздух. Пока душа не начала покидать тело — тихо, незаметно, как дым из камина.

И тогда дверь открылась снова.

Я не подняла головы. Мне было всё равно. Пусть забирают. Пусть ведут на эшафот. Я уже мертва внутри.

— Ингрид…

Голос. Тёплый. Знакомый до боли.

Я замерла. Сердце, которое только что умерло, сделало один рваный удар — и остановилось.

Медленно, как во сне, я подняла лицо.

На пороге камеры стоял Иавис.

— Ты… — прошипела я, чувствуя, как меня трясет от его присутствия.

Он подошел ко мне, схватил меня за плечи, а я попыталась отстраниться.

Глава 11

— Убирайся! — охрипший крик разорвал тишину камеры, но он лишь улыбнулся — тонко, как лезвие бритвы.

Его пальцы впились в мои плечи. Я почувствовала не боль — а жар. Его тело дрожало, прижимаясь ко мне, и сквозь ткань разорванного платья я ощутила бешеный стук его сердца — не от раскаяния, а от лихорадки. От голода. Его дыхание обжигало мне висок: горячее, прерывистое, пахнущее мятой и чем-то металлическим — кровью? Или это был запах его безумия?

— Прости меня, любовь моя, — прошептал он, и его губы почти коснулись моего уха. — Ты же знаешь… Я любил тебя всегда. С того дня, как увидел тебя. Ты смеялась — и мир остановился. Только для меня.

Я замерла. В горле застрял ком — не из слёз, а из чистого, ледяного ужаса. Потому что в его голосе не было лжи. Была правда. Его правда. И от этого становилось страшнее.

— Ты убил их, — выдохнула я. Голос дрогнул, предавая меня. — Ты убил Брину. Ты убил ребёнка. Ты убил меня.

Его губы дрогнули. Не в улыбке — в судороге. Он отстранился на ладонь, и в янтарных глазах вспыхнуло пламя: не злобы, а экстаза.

— Посмотри, что ты сделала со мной… — прошептал он. Его пальцы скользнули с моих плеч вниз — по ключицам, по рёбрам, останавливаясь у талии. Каждое прикосновение оставляло на коже мурашки. Не от желания. От древнего, животного страха — того, что заставляет зайца замирать перед волком. — Это ты виновата… Да, я убил твою служанку. Мне жаль… Жаль, что ты не понимаешь: ничто в этом мире не имеет значения… кроме тебя.

Он вдохнул — глубоко, жадно, как тонущий глотает воздух. Его ноздри раздулись, вбирая мой запах: пот, слёзы, страх. И что-то в нём дрогнуло — зрачки расширились, губы приоткрылись. По скулам пробежала чешуя…

— Даже сейчас… — его пальцы коснулись моей щеки. Я отшатнулась, но он схватил меня за подбородок — не грубо, а с такой