Развод с императором. Лед истинности - Кристина Юрьевна Юраш

Служанки метались вокруг камина, бросая в огонь поленья. Пламя вспыхнуло — жаркое, живое, человеческое. Но оно не коснулось её. Она лежала в центре комнаты, окружённая теплом, но сама была островком вечной мерзлоты.

— КЛЕОФА!!! — рявкнул я так, что со стен посыпалась штукатурка.

— Иду, иду, не реви как резаный, — проскрипела дверь, и в проёме возникла старуха.

Её мантия была испачкана, очки съехали на кончик носа, но в глазах горел огонь — не магический. Человеческий. Тот самый, что горит у тех, кто видел слишком много смертей и всё ещё надеется спасти хотя бы одну жизнь.

Она бросилась к Ингрид, которая даже не пошевелилась. Она просто смотрела в одну точку, словно её душа была уже не здесь.

— Что с ней? — нетерпеливо прошептал я, боясь услышать страшное. Сердце словно готовилось к ужасным новостям, поэтому сжималось внутри.

— Уйди, — фыркнула Клеофа, не отрывая взгляда от больной. — Не мельтеши. Ты же дракон — должен понимать: когда раненый зверь лежит в берлоге, в неё не лезут с вопросами.

— Да как ты смеешь! — голос сорвался на хрип. В нём не было гнева. Только усталость. Такая глубокая, что я чувствовал, как под лопатками начинает проступать чешуя — не для битвы, а для защиты. Для того, чтобы спрятать под ней то, что уже невозможно вынести.

— Смею! — Клеофа обернулась, и в её глазах вспыхнула та самая искра, что видела меня младенцем. — Я тебя из мамки вытаскивала. Я видела, как ты впервые превратился в дракона и чуть не сжёг тронный зал! Поэтому смею! Теперь садись в кресло и молчи. Или хочешь, чтобы она умерла прямо у тебя на руках?

Я опустился в кресло. Не сел — рухнул, как рушится гора после землетрясения. И стал смотреть.

На пальцы Клеофы, перебирающие воздух над телом Ингрид. На вспышки магии — синие, как зимнее небо, как её глаза, когда она смеялась. На подушку, где покоилась её голова.

Раньше шёлк наволочки тонул в её золотых волосах — густых, тяжёлых, ниспадающих до пояса. Я называл их своей сокровищницей. Каждую ночь её волосы струились по моим рукам, как жидкий металл. Я зарывался в них лицом и шептал: «Ты пахнешь булочками и цветами».

А сейчас…

Сейчас на подушке лежала голова с криво остриженными волосами — где-то длиннее, где-то короче, будто ножницы дрожали в руках палача. Она напоминала мальчишку-беспризорника, которого избили на задворках таверны. На виске — синяк от камня. На скуле — засохшая кровь. На шее — мозоли от цепи.

Я задохнулся. Не от горя. От внезапной, животной паники: я больше никогда не почувствую её волос под пальцами.

— Да, сильно ей досталось, — сглотнула Клеофа, закатывая рукава и тыкая пальцем в одну из своих татуировок. — Дядя, хватит мне тут бузить! Давай сюда свою магию. Она тебе всё равно уже не нужна! Кончай жмотиться!

Татуировка на её руке вспыхнула багровым. Клеофа проворчала: «Вот так бы и сразу, старый пердун. Мало того, что ты мне в наследство только больные колени оставил, так ещё и сейчас… Кхем!»

Я прижал ладони к лицу. Под пальцами чувствовалась влага. Но это были не слёзы. Пот. Холодный, липкий пот страха. Облегчение смешивалось с болью так, что я не мог их разделить. Она жива… Но что осталось от неё?

Глава 23. Дракон

— Боги, боги, боги, — пробормотала Клеофа, зажмурившись. — Дайте мне боги памяти, отберите совесть! А! Вспомнила! Так, моя дорогулечка… Держись…

— Она что? Умирает? — я вскочил с кресла, колени ударились о край кровати. Боль пронзила меня — острая, честная. Я жаждал этой боли. Хотел, чтобы она была сильнее. Чтобы заглушила ту, что рвала мне душу.

Клеофа подняла на меня взгляд. В её глазах не было жалости. Был приговор.

— Да, — произнесла она. — Она умирает. Посмотри сюда… Видишь это?

Я видел. Её губы — в крови и инее. Но иней не таял. Даже сейчас, в комнате, где камин пылал так яростно, что стеклянные светильники потрескивали от жары — иней не таял.

— Ты видишь, что это не тает? — Клеофа провела пальцем по её щеке. Палец старухи покрылся инеем. — Это означает, что дорогулечка — скрытый маг стихий. Есть такие, которые носят в себе магию всю жизнь и не догадываются. Могут умереть, так и не узнав, что могут щелчком пальца зажечь свечу.

Я пытался слушать. Но в висках стучало: «Она умирает. Она умирает. Она умирает».

Этот стук заглушал всё — голос Клеофы, треск камина, собственное дыхание.

— У стихийников магия просыпается через катализатор, — продолжала старуха, и её голос стал тише, будто она боялась разбудить что-то внутри Ингрид. — У кого-то жажда мести пробуждает огонь. Жажда свободы — воздух… А лёд… — она замолчала. Потом закончила тихо, почти шёпотом: — Лёд просыпается у тех, кто не хочет больше ничего чувствовать.

Эти слова ударили меня в солнечное сплетение. Я согнулся, хватаясь за край кровати. Потому что понял. Понял с той страшной, животной ясностью, что приходит, когда правда врезается в душу, как клинок.

Я сделал это.

Моими руками. Моим недоверием. Моей честью, ради которой я отдал её на растерзание толпе. Я не убил её тело — я убил её способность чувствовать. И теперь она защищается от мира льдом.

Клеофа пальцами прикоснулась к замёрзшим губам Ингрид.

— Пока её вели по городу, она убивала себя, — прошептала чародейка. — Не камни убивали её. Не цепь на шее. Она сама заковывала своё сердце в лёд. С каждым ударом — слой. С каждым оскорблением — ещё один. Скорее всего, она сама этого не осознаёт… Что крайне усложняет дело, — Клеофа замолчала.

— Она не дышит? — вырвалось у меня.

— Дышит. Но очень слабо.

Я наклонился. Мои губы почти коснулись её. И я почувствовал холод. Не зимний. Мёртвый. Тот самый холод, что бывает в склепах под дворцом, где лежат кости предков. И в этом холоде не было даже намёка на её дыхание — того самого, что я целовал.

— Я прямо чувствую эту ледяную глазурь магии, — прошептала старая чародейка, закрывая глаза.

— И что? Что? — шептал я, видя, как рука Клеофы с