Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

у Захарьевской церкви я её и встретил. Возможно, она является их прихожанкой, и отец Макарий сможет мне хоть что-то подсказать. В противном случае мне придётся искать встречи с самим Победоносцевым, чего мне совершенно не хочется. Хоть Дмитрий и поведал ему о нашем истинном происхождении, я совершенно не знаю, чего ждать от этого сухаря. И, конечно, первым делом я хочу увидеть Полину. Просто поговорить с ней. Но после этой безобразной сцены с Русаковым... я боюсь, она наотрез откажется встречаться со мной. Она сочтёт меня неуравновешенным дикарём.

Элеонора грациозно поднялась с бархатного диванчика и подошла к сыну, замершему посреди комнаты. Взяла его за плечи, заставив наклониться, и поцеловала в высокий бледный лоб. В её глазах зажёгся опасный, но бесконечно любящий огонь.

— Я помогу тебе, мой дорогой, — голос матери прозвучал с мягкой, но непоколебимой уверенностью. — Признаться, теперь мне и само́й не терпится ещё раз пообщаться с этой удивительной вдовой. И не смей отчаиваться, Саша. Никогда не забывай: Северские всегда добиваются того, чего хотят.

* * *

Окна особняка были наглухо закрыты, и отрезанный от улицы дом жил будто по собственным законам. Свет нескольких свечей дробился на гранях хрусталя и скользил по полированному дереву мебели. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием фитилей.

Барон Кристиан фон Ребсток, удобно устроившись в кресле, обитом тёмно-бордовой кожей, медленно провернул на пальце перстень. Его бледное лицо оставалось бесстрастным, но в выцветших глазах мелькал хищнический интерес.

— У тебя всё готово? — его голос прозвучал тихо и вкрадчиво.

Графиня Амелия Монтини, стоявшая у камина, грациозно повернулась к любовнику. На её губах заиграла леденящая, жестокая улыбка. Она откинула голову назад и тихо, переливчато рассмеялась, обнажив острые клыки.

— О да, Кристиан. Всё просто идеально, — жеманно мурлыкнула она, подходя ближе к свету, который выхватил из полутьмы её умопомрачительную красоту. — Тринадцать детей. Чистых, невинных душ. Они уже собраны и ждут своей участи в глубоком подземелье, там, где камни не пропускают ни звука наружу. Бедняжки... Они так плачут. Мечутся в темноте, зовут маму, сбивают крошечные кулачки о железные двери. Ах, если бы ты только слышал их неподдельный страх и этот липкий ужас... Для меня это звучит как самая прекрасная, самая возвышенная музыка. Каждая слеза, каждый крик делает их кровь лишь слаще. Я с таким нетерпением жду, когда начнётся жатва.

Она провела изящным длинным пальчиком по краю хрустального бокала, вызвав мелодичный звенящий звук. А затем слизнула капельку шампанского с острого ногтя.

— Сегодня, мой дорогой Кристиан, я встречаюсь с Мессиром. Он должен указать точное время, ту самую минуту, когда в Гатчине прогремит первый выстрел и начнётся переворот. Как только это случится, мы погрузим этот чопорный город в первобытную Тьму и зальём кровью по самые шпили.

Барон фон Ребсток не разделил её восторженного порыва. Он чуть прищурился, и его тонкие кисти обхватили подлокотники кресла.

— Твой энтузиазм похвален, Амелия, но нам не сто́ит недооценивать Стражниц, — холодно осадил он графиню. — Они могут нарушить наши планы. Их долг — защищать этот город, и они владеют силой, которая способна доставить нам массу неприятностей. Да и Ведомство не дремлет. Мне кажется, что за нас уже взялись всерьёз. Сегодня я заметил слежку. Заманил двух шпиков в подворотню... Признаться, это было даже скучно. Но вот их кровь...

Ребсток брезгливо поморщился, словно вспомнил вкус испорченного вина.

— Она была безобразна. Горькая. Вкус служебного рвения и праведности перебивал всё остальное. Ничего общего с наполненной изысканной порочностью, французской кровью, к которой я привык. Но тревожит меня другое. Почему-то мне кажется, что это были вовсе не обычные жандармы Управления.

Амелия пренебрежительно скривилась, изящным жестом отмахнувшись от его слов.

— Ах, да, Стражницы, — процедила она, и в её голосе сквозило нескрываемое раздражение. — Вечно путаются под ногами. О графине Северской можешь не беспокоиться. За ней внимательно присматривают в Гатчине, и пока причин для тревоги нет. Но вот со второй... с Полиной Тумановой...

Монтини на мгновение замолчала. В её голубых глазах вспыхнул недобрый огонь.

— Ею придётся заняться. Я слишком долго готовила жатву, чтобы позволить одной смертной всё испортить, — Амелия плавно подошла к большому антикварному зеркалу и поправила идеальную причёску, хищно улыбаясь своему отражению. — Я желаю увидеть её собственными глазами. Тогда и станет ясно, как следует поступить.

Глава 83

Сборы заняли не больше получаса. Жаргал действовал стремительно и чётко, словно воин, привыкший подниматься по тревоге. Вскоре мы уже стояли на улице у заложенного экипажа. Те трое мужчин, что прибыли за ним, отвесили мне глубокий почтительный поклон и молча заняли места в наёмной карете. Фёдор, распахнув дверцу основного экипажа, понуро замер рядом. Я изо всех сил держала лицо, стараясь не выдать бури внутри, и лишь строго взглянула на Евдокию. Та молча приобнимала Маняшу, которая, уткнувшись в плечо экономки, уже не скрываясь, всхлипывала. Бурят обернулся ко мне. В дорожном костюме, собранный и сосредоточенный, он казался сейчас чужим и далёким, словно его дух уже был там, за тысячи вёрст от Петербурга.

— Счастливого пути, Жаргал, — я кивнула ему, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Пусть отец поправится. И возвращайся, как сможешь, мне будет не хватать твоего плеча. Он ответил мне таким же коротким, скупым кивком — как равный равному.

— Береги себя, Полина. И не лезь в пекло без нужды, — в его голосе прозвучала привычная сдержанная забота. Напарник забрался в экипаж, дверца захлопнулась с глухим стуком. Фёдор лихо вскочил на козлы, гикнул на лошадей, и кони рванули с места, высекая искры из мостовой. Я стояла на тротуаре, глядя вслед уносящимся каретам, пока грохот колёс не затих вдали, сменившись привычным шумом Петербурга. На душе вдруг стало невыносимо тоскливо. Город жил своей жизнью, люди спешили по делам, но я никак не могла отделаться от мысли, что вместе с Жаргалом исчезла какая-то важная, неотъемлемая часть моего мира.

Я вздохнула и повернулась к своим. Степан всё ещё стоял на краю тротуара, задумчиво качая головой. Маняша смотрела вдаль совершенно отсутствующим взглядом, её глаза покраснели и опухли. — Ну, полно, — сказала я, стараясь придать голосу бодрости, которой само́й сейчас не хватало. — Слёзы лить — делу не поможешь. Все живы и здоровы. Не на войну же человек уехал. — Так далеко же... — едва слышно прошептала горничная, и её плечи снова дрогнули. — И надолго. — Ну не навсегда же, — мягко ответила я, подталкивая её к дверям. — Пойдёмте в дом. Завтрак никто не отменял, а на пустой