Желание богов - Тан Ци

После этих слов воцарилось долгое молчание. Затем Яо Хуан задал последний вопрос – тот самый, что вертелся на языке у притаившегося Чжаоси:

– Столько лет прошло, а ты все не можешь забыть Цин Яо. Если бы ты не был божественным посланником, если бы не нес груз ответственности за возвращение госпожи… могло ли между вами все сложиться иначе?

Как же ответил тогда Инь Линь? Ах да.

– Я часто думал, что лучше бы мне было сдержаться и не любить ее. Но никогда – что лучше бы я не был посланником гор Гуяо.

Вспомнив этот разговор, Чжаоси онемел. В лесу мечей княжна лежала без движения, не понять, жива она или мертва. Зрелище то было настолько душераздирающим, что боль пронзила его самого. Но он больше не мог сказать Инь Линю ни слова.

У него не было ни права, ни оснований что-либо говорить.

Но внезапно Инь Линь взял слово сам:

– В этом перерождении госпожа вновь родилась с неполной личностью. На этот раз она пришла в мир, чтобы познать последний вид любви… любовь между мужчиной и женщиной. И все виды боли.

Чжаоси уставился на него в оцепенении.

Инь Линь опустил взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на печаль.

– В детстве она потеряла отца, затем мать – это была первая боль, которую ей предстояло познать: боль утраты родных. Повзрослев, она наконец обрела друга, но тот погиб из-за нее. Так она узнала вторую боль: потерю близкого. Ей предстояло выйти замуж за принца Уносу, но тот умер бы молодым, и она познала бы горе вдовы. Затем она потеряла бы ребенка и испытала бы муки матери, пережившей свое дитя. Так она должна была научиться всем тем темным чувствам, которые так и не познала за шестнадцать прошлых жизней: тревоге, волнению, гневу, унынию, печали, страху, страданию, отчаянию… Но главное – она должна была научиться ненавидеть.

Главный посланник поднял глаза на Чжаоси.

– Все это – совершенный, предначертанный путь испытаний. Но бог воды разрушил его. Поэтому теперь мне пришлось выстроить новый.

Тень чего-то похожего на вину скользнула по лицу Инь Линя.

– Я никогда не был бессердечным. Мне жаль ее, смертную. Еще в Личуане, когда она страдала из-за смерти Цин Лин, я едва сдержался. Но таков мой долг.

Он до боли распрямил спину.

– Если я отпущу тебя сейчас, ты, возможно, спасешь ее. Но тогда госпожа никогда не вернется. Ди Чжаоси… ты готов взять на себя эту ответственность?

Повелитель людей бессильно рухнул на землю. Инь Линь присел рядом. После долгой речи его глаза тоже покраснели.

Он поднял руку – и внутри барьера воцарилась тьма. Перед тем как черный занавес окончательно скрыл все, он произнес с неожиданной жалостью:

– Ты не можешь смотреть на это. Что ж… тогда не смотри.

Кап-кап-кап…

Звук был густым, тяжелым. Навязчивым. Он раздражал. Потому что она не должна была его слышать. Он пугал. Потому что это были капли ее собственной крови, медленно покидающей тело.

Каждый новый звук приближал ее к смерти.

Чэн Юй пребывала в полузабытьи.

Да, она умирала.

Когда она повисла на этом мече, сначала была только боль. Всепоглощающая, невыносимая, от которой хотелось умереть немедленно. Но смерть не приходила. У нее даже не было возможности ускорить конец – настолько тело было изувечено.

Она открыла глаза. Весь мир затянула кроваво-красная пелена. Солнце на небе почти не сдвинулось, но ей казалось, что прошла вечность.

Больно, бесконечно больно.

Когда силы покинули ее настолько, что даже веки стало невозможно поднять, боль наконец начала отступать. Но ей на смену пришел пронизывающий холод. Смутно Чэн Юй понимала: это конец.

Муки тела ослабевали, вместо них с новой силой нахлынула душевная боль.

Неужели все так и закончится?

Того, кого она больше всего хотела увидеть… она никогда больше не встретит. Разве можно с этим смириться?

Воспоминания пронеслись в ее затуманенном сознании, словно в фонаре скачущих лошадей[51].

Они были теплыми. Без этой боли. Без этого холода.

Беседка у переправы в Пинъане.

Мужчина в белых одеждах с черным веером, пришедший сквозь дождь и ветер. Уже при первой встрече он увидел ее истинный облик: «Вы девушка».

Ремесленная лавка со старинными вещицами, где они встретились вновь.

Он прищурился, вскинул бровь: «С этого дня я буду твоим старшим братом».

Ночь Моления о мастерстве.

Он запускал для нее фейерверки и говорил: «Я могу вновь запечатать эти чувства и воспоминания, и ты снова сможешь жить беззаботно. Но, А-Юй, я все же хочу, чтобы ты продолжала расти».

Загробный мир.

Он развеял ее сомнения, наклонился к уху: «Я бы только подумал: какая же наша А-Юй умница, раз смогла вернуться живой».

Он был таким – заботливым, надежным, тем, к кому тянулось ее сердце. Ее третий братец Лянь, одновременно и названый брат, и возлюбленный.

Но были и другие моменты.

Когда он избегал ее. Не хотел видеть. Целовал, чтобы напугать. Говорил жестокие слова.

«Больше не подходи ко мне. Держись подальше».

Он тоже ранил ее сердце. Но никогда – по своей воле.

Он исходил весь мир в поисках ее и сказал: «Я так долго искал тебя. Я люблю тебя и не позволю тебе выйти замуж в Уносу».

Когда Цзи Минфэн увел ее в малый мир Соло, он пришел за ней и признался: «Я хочу не мимолетной радости, я хочу вечность с тобой».

На берегу реки Цайши он расколол землю и создал море. Он обнял ее и, прижавшись лбом к ее лбу, прошептал: «Я люблю тебя. Не веришь – не беда. Я докажу».

От этих воспоминаний Чэн Юй хотела заплакать – но из глаз капала лишь кровь.

Она – смертная. Он – бог. Между ними всегда была пропасть. Даже когда он строил планы на их общее будущее, она никогда не верила в то, что им уготована вечность. Но она и представить не могла, что им отведено так мало времени.

До сих пор Чэн Юй помнила тот момент в туранговом лесу малого мира Соло, когда они признались друг другу в чувствах. Помнила, как отдалась ему и ощутила полноту этой жизни. Помнила радость и счастье их последнего месяца вместе.

Горе. Отчаяние. Сожаление. И огромная боль. Они слились воедино, породив чувство, которого она никогда прежде не знала, – ненависть.

Ненависть поселилась в ее сердце и не хотела уходить. Если бы она никогда не знала того счастья – сейчас не