Исключение из правил - Татьяна Берест

Она плавно подается еще ближе, сокращая дистанцию до нуля. Её запах туманит рассудок. Здравомыслие с хрустом летит к чертям.

Чувствую, как её мягкие, невыносимо нежные губы едва ощутимо касаются моих. Легко. Дразняще. А в следующее мгновение она ловко, кончиком горячего языка проталкивает мне в рот карамельный леденец.

На языке взрывается вкус ягодной карамели, смешанный со вкусом её губ. Перед глазами натурально мутнеет. По венам бьет прошибающий до костей кайф, мозг отключается. Забываю про работу, про время, вообще про всё на свете.

— Так и знала, что ты сладкий, Фарид, — шепчет она мне в губы.

Сглатываю вязкую слюну вместе с карамельным вкусом.

«Тормози. Соберись, блядь. Не смей вестись на эту откровенную провокацию».

— Ты во что играешь, ненормальная? — глухо, на грани рыка выдыхаю я ей в приоткрытый рот.

В ушах стоит оглушительный гул. Пульс лупит по вискам кувалдой от одного только жгучего, неконтролируемого желания — жестко запустить пальцы в её волосы на затылке, с силой удержать и смять эти губы по-настоящему. Грубо. До боли, до сбитого дыхания и искр из глаз.

Синие глаза вспыхивают, она неторопливо отстраняется на пару сантиметров.

— Дыши ровнее, Фарид. Я же аккуратно, — её голос звучит мягко. — Дай срок, и ты сам начнешь умолять, чтобы я с тобой это сделала. И не один раз.

7

Мир в буквальном смысле перевернулся с ног на голову. Вишу на турнике, зацепившись подколенями за холодную сталь, чувствую, как кровь стучит в висках, а щеки горят огнем.

«Я это сделала. Шагнула за флажки. И он не оттолкнул!»

На губах пульсирует сумасшедший контраст. Карамельная сладость леденца и его вкус. Губы у него оказались жесткими, обжигающе теплыми, с тяжелым привкусом. В нем вообще всё — сплошная, опасная порода, к которой тянет как магнитом, и которую хочется распробовать.

В перевернутом поле зрения внезапно вырастают маленькие кроссовки. Фокус наводится, и перед моим лицом, вверх ногами, появляется Ева. Девочка хмурит светлые брови, разглядывая меня.

— Тебе не страшно вниз головой болтаться?

«Мне страшно, мелкая, что меня отсюда выпнут раньше, чем я успею зацепиться за твоего отца. А это так, гимнастика».

Раскачиваюсь и улыбаясь ей в глаза.

— Когда четко контролируешь свое тело, вообще ничего не страшно. Хочешь, сальто назад крутану? Будет красиво.

Ева молчит. Продолжает смотреть упрямо. Замираю перед её носом.

— Не хочешь фокусов? Ладно. А сама-то ты чего так боишься?

Она не отводит взгляд. Даже не моргает, только кулачки сжимаются.

— Садика, — бубнит она. — И того, что папа скоро сильно разозлится, потому что я туда не хожу и всё ему порчу.

«Уметь признать вслух то, от чего тебя трясет — это уже половина победы. Взрослые десятилетиями этому учатся, а ты вон, рубишь с плеча».

Отпускаю трубу, делаю легкий полуоборот в воздухе и мягко приземляюсь на корточки перед ней, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— А чего там страшного в этом садике? Кормят невкусно или воспитатели злые?

Ева опускает глаза на свои ботинки. Плечи поникают.

— Там кровати в ряд стоят. И шкафчики одинаковые, — её голос дрожит и падает до шепота. — Это… очень похоже на детский дом. Я там сижу и боюсь, что вечером папа за мной не придет. А я ничего не смогу сделать…

«Ох, девочка… Если кто в этой жизни и находится в безопасности, так это ты. Тебе-то как раз переживать вообще не о чем».

«Думай, Алиса. У тебя первый курс за плечами. Это немного твой профиль. Точнее, должен был им стать, пока жизнь не свернула не туда, но сейчас это уже не имеет значения».

Шумно выдыхаю.

— Слушай, а та тетя-врач, которая требует от тебя дома, она что на всё это говорит?

Ева продолжает усердно ковырять носком кроссовка резиновую крошку покрытия.

— Говорит, что это травма потери, — бубнит она явно чужими взрослыми словами. — Что мне нужно научиться доверять миру. А я не хочу миру, я хочу, чтобы папа был рядом.

Стараюсь поймать её ускользающий взгляд.

— А папа?

Она снова тяжело вздыхает.

— Папа говорит, что скорее мир рухнет, чем он меня там забудет. Он всегда приезжает самым первым, я даже компот на полднике допить не успеваю. Но когда за ним закрывается дверь группы… мне всё равно становится страшно.

«Логично. Я бы на твоем месте тоже до паники боялась, что за мной однажды не вернется такой мужик. Тут и без детского сада паранойю легко заработать».

Слегка улыбаюсь и поднимаюсь на ноги.

— Ладно, кроха, пошли-ка в дом, поищем кого-нибудь из взрослых. Нам нужна компания.

Ева поднимает на меня глаза.

— Дедушки нет, он по делам уехал. Дома только дядя Эмин и Дана.

«Ага. Значит, будущий деверь и его дочурка с телефоном в руках. Кстати, святая девочка, дай Бог ей космических охватов и миллион подписчиков. Столько личной инфы про всю семью в сторис сливать — это талант нужен. Блогеры вообще потрясающие и полезные обществу люди. Особенно для тех, кто выслеживает их родственников».

Шагаю за Евой на кухню. Там за столом обнаруживается мой будущий деверь. Огромный, смуглый, залипший в телефон. Рядом сидит его дочь — такая же высокая, смуглая и тоже с телефоном в руках. Цифровая семейная идиллия.

Окидываю взглядом новых родственников.

— Всем привет. Я Алиса, временно занимаю вашу гостевую, — говорю мягко.

Дана отрывается от экрана и прищуривается.

— Привет. Слушай, а мы нигде не пересекались? Лицо прям знакомое.

«Нет, милая. Давай, ныряй обратно в свои соцсети, не надо в меня так всматриваться».

Тут подает голос её отец. Поднимает голову и смотрит темными глазищами, от которых никуда не деться.

— Эмин, — ровно басит он. — Наслышан. Любительница проверять чужие челюсти на прочность и устраивать погромы?

«Ну, из песни слов не выкинешь. Иначе меня бы сюда не сослали».

Выдыхаю. Сейчас главное — самой верить в то, что несешь, и делать это естественно.

— Эмин, выручайте, — иду в наступление. — Мне нужно срочно, жизненно необходимо, метнуться по одному адресу. Будьте человеком, отвезете? Еву берем с собой, я за ней пригляжу.

Он откладывает телефон. Смотрит на меня не отрываясь.

— Это Данка тебя обработала, чтобы под благовидным предлогом из дома слинять?

Дана возмущенно пучит глаза, набирая в грудь воздуха для оправданий, я её опережаю:

— Инициатива моя, — невозмутимо отвечаю я. — Но её мы тоже можем захватить. Чего ей в четырех стенах киснуть.

«И вот итог: я уже пристегиваюсь на