Травница для маршала орков. Яд на брачном пиру - Нина Тимолаева

Ясна выдохнула сквозь зубы.

— И ты поведёшь меня туда, чтобы я смотрела, как они выбирают красивую ложь?

— Я поведу тебя туда, потому что ты видела больше других.

— А если я скажу вслух, что их ложь — ложь?

Он не ответил сразу.

— Тогда смотри мне в глаза и выбирай слова так, будто у них есть цена.

Зал совета был не тем залом, где ещё недавно пытались продолжать свадебный пир.

Он лежал глубже, в каменном сердце крепости, под низкими сводами, где звук не терялся, а словно оставался висеть над головами. Здесь стояли не праздничные столы, а длинный полукруг из тёмного дерева. За ним уже сидели старейшины двух кланов, военные советники, хранители рода и двое людей из посольства Арлена, оставленных пока не в темнице, но уже под вооружённым надзором.

Одна из посольских — сухая седовласая женщина в тёмно-синем дорожном платье — держалась прямо, хотя по тому, как побелели костяшки её пальцев на коленях, Ясна видела: она всё понимает. Её привели сюда не слушать правду. Её привели быть удобной.

Шум стих, когда в зал вошёл Рагнар. Ясна шла рядом, чувствуя на себе десятки взглядов — враждебных, любопытных, усталых, голодных до решения. Она успела подумать, что человеческая кожа под такими взглядами ощущается особенно уязвимой, словно они уже выбирают, где в неё вонзить первый крюк.

Старейшина Серой Реки поднялся первым.

— Мы достаточно ждали, — прогремел он. — Наша дочь едва жива. Наша женщина убита. Чашник убит. В тайной комнате найдены лента и печать людского посольства. Сколько ещё надо, чтобы назвать виновных?

— Столько, чтобы не ошибиться, — спокойно сказал Рагнар.

— Ошибка уже сидит у нас под крышей, — рявкнул грузный старейшина Каменного Клыка и ткнул пальцем в сторону людей. — Им был не по нраву наш союз. Им выгодна кровь между кланами. Они заманили девчонку на тайный пир, а когда это не вышло — ударили через кубок.

Шёпот прокатился по полукругу.

Ясна огляделась.

Некоторые лица были напряжены, как струна. Некоторые — наоборот, уже облегчённо опускали плечи. Она слишком хорошо знала это чувство. Когда страшная, вязкая неизвестность вдруг получает имя, даже ложное, многим становится легче дышать. Не потому, что они верят. Потому, что им нужен конец кошмару.

Посольская женщина поднялась.

— Моё посольство не имеет отношения к этой ночи, — произнесла она на чистом орочьем. — Мы не посылали ни мальчика, ни письма, ни ленты—

— Ложь! — грохнул один из хранителей рода.

Сразу несколько голосов поднялись следом.

— Под стражу их!

— До рассвета допросить!

— Пусть люди заплатят за то, что сунулись в наши браки!

Ясна почувствовала, как под кожей медленно поднимается злость. Не горячая, не слепая — та самая, которая приходит, когда видишь, как толпа готова утопить правду только потому, что ей так проще.

Рагнар пока молчал.

Слишком молчал.

Он стоял в центре, положив ладонь на спинку пустого кресла, и смотрел так, будто взвешивал не чужие слова, а момент, когда их уже нельзя будет вернуть назад. Но старейшины торопили. Им нужен был приговор до рассвета. До того, как страх снова превратится в подозрения друг к другу.

Старейшина Серой Реки ударил ладонью по столу.

— По закону клыка, кровь под нашей крышей требует имени. Если имя названо и подкреплено знаком, мы имеем право взять чужое горло до восхода. Улики лежат перед всеми. Я требую обвинить людское посольство.

Шум поддержки прокатился по залу.

Ясна посмотрела на синюю ленту и печать, лежавшие на чёрной доске в центре совета. Они были выставлены так же красиво, как золотой обломок на груди Брэна.

Не улики.

Подношение жажде простого ответа.

Она услышала собственный голос прежде, чем успела остановить себя:

— Тогда вы требуете не правды. Вы требуете удобства.

Тишина рухнула на зал каменной плитой.

Даже посольская женщина замерла.

Старейшина Каменного Клыка медленно повернул к Ясне голову. Лицо его налилось тяжёлой темнотой.

— Что ты сказала, человек?

Теперь уже поздно было делать вид, будто она оговорилась.

Ясна шагнула вперёд.

— Я сказала: этих знаков мало. И они слишком удобны. Комнату над зимним садом готовили по женскому обычаю дома. Тёплая солёная вода, камни для коленей, лёгкая еда для невесты перед долгим пиром. Это не придумало посольство, пришедшее извне. Это придумал тот, кто знал порядок внутри.

— Люди могли подкупить слуг, — бросил кто-то слева.

— Могли, — резко согласилась Ясна. — Но тогда ищите купленного внутри, а не прикрывайтесь послами как готовым ответом.

По залу прокатилась новая волна шёпота — уже не уверенного, а колючего, злого. Она почти физически почувствовала, как на неё поворачиваются не только глаза, но и сама тяжесть кланового гнева.

Старейшина Серой Реки поднялся во весь рост.

— Человеческая травница смеет учить совет крови?

— Человеческая травница смеет сказать, что яд был на кромке кубка, а не в вине, — ответила Ясна, не отводя взгляда. — И что Даргу убили шпилькой из шкатулки невесты. И что Брэна убили ритуальным ножом из вашего обряда. Не люди с улицы принесли в крепость эти вещи. Кто-то брал их здесь. Руками, которым открывают двери.

Лицо старейшины стало почти пепельным от ярости.

— Ты называешь совет лжецами?

— Я называю ложью то, что ею пахнет.

Гул взорвался мгновенно.

— Довольно!

— Она слишком разинула рот!

— По закону клыка за такое рвут язык!

— Человек обвиняет старших под кровью совета!

Ясна стояла и чувствовала, как холодеют пальцы. Не от страха даже — от слишком ясного понимания, что она зашла туда, откуда нельзя красиво выйти. В этом зале ей не простят дерзости не потому, что она неправа. А потому, что права слишком неудобно.

Старейшина Каменного Клыка поднял руку, и шум стал тише.

— По закону клыка, — проговорил он тяжело, будто высекая слова из камня, — тот, кто на совете крови зовёт старших лжецами без права рода, отвечает жизнью. У неё нет права рода. Нет крови клана. Нет места за этим столом. Значит, и ответа не будет иного.

У Ясны пересохло во рту.

Она знала, что сейчас должна молчать. Любое слово станет ещё одним камнем на весах. Но молчать оказалось почти так же тяжело, как дышать. Перед глазами вдруг очень ясно встал её дом под горой: низкий потолок, сушёные пучки трав, мальчишка