Без права на счастье - Катерина Крутова

— Садись, Верусь, — высокий стул отодвигается приглашающим жестом, но она отрицательно качает головой, а на лице Серого недовольство сменяется понимающей улыбкой:

— Попка болит после моего ремешка? Зато теперь мы с тобой все уяснили, да?

Девушка молча кивает.

— Верно папка мой в детстве говорил — не доходит через голову, дойдет через жопу. Ну что, какие планы на выходные? — Кравчук отодвигает пустую тарелку и громко рыгает. Вера непроизвольно кривится, смотрит на дверь — наверняка заперто. Серый ловит ее взгляд, ухмыляется и, захватив с тумбочки пульт от телевизора, подходит вплотную:

— Я тебя не отпущу, — сообщает ровным тоном, наклоняясь так, что видны остатки пищи, застрявшей в зубах. — Будем тебя воспитывать и заполнять пробелы в половом образовании. А то у Короля явно палочка-обучалочка не доросла.

За спиной Кравчука вспыхивает экран — черно-белое изображение фокусируется и там — Верка, оголенная по пояс, а перед ней Серега, сующий руки между ног. Хорошо хоть звука нет, но и без него переживать повторно тот позор, унижение и боль не хочется. Она закрывает глаза. Вот только от Серого никуда не деться, он уже стоит за спиной, прижимается, обследует лапищами все тело и шепчет на ухо:

— Что-то ты не выглядишь довольной, Верусик.

Издевается?! Она каким-то немыслимым образом еще не бьется в истерике, скорчившись в углу. А Шланг продолжает пыхтеть, обжигая дыханием шею, впивается в кожу так, что явно придется носить скрывающий засос бадлон, сжимает сквозь тонкую рубашку грудь, лезет под резинку штанов. Вера обращается в истукана — одна посреди темного враждебного мира, скрытого за опущенными веками, в котором существуют только чьи-то руки, считающие ее собственностью, игрушкой для утех. Если не видеть и попытаться забыть, кому принадлежат пальцы, массирующие клитор и ласкающие сквозь тонкий хлопок сосок, то может станет не так противно? Она закусывает губу, плотнее жмурит глаза, напрягается взведенной пружиной… Становится только хуже — измученное, покалеченное тело внезапно предает. Там внизу вибрирует, трется о набухающую плоть шершавый указательный, все быстрее, сильнее, настойчивее. Верка течет. Ругает себя, но реагирует, поджимает губы, жмуриться, стараясь прогнать наваждение. Вот только телу плевать — точно защитный механизм возбуждением отгоняет стресс. Неправильно, мерзко, жутко кончать от руки, убившей единственную любовь. Но она сыпется осколками долбанного оргазма в пропасть лютой ненависти к самой себе. Шланг победил. Окончательно, бесповоротно втоптал ее в грязь. Каждый предательский хриплый стон, слетающий с искусанных губ подписывает приговор. Виновна… Виновна в смерти любимого. Виновна в трусливой слабости молчания. Виновна!

Довольный Кравчук прекращает пытку, спускает с крючка и заставляет вылизывать, обсасывать пальцы — все в ее смазке. А после нагибает раком и трахает быстро и резко, с нескрываемым удовольствием хлопая ладонью по синякам, оставленным вчерашней поркой.

* * *

На хате Кравчука Вера проводит все выходные. У Серого будто нет других дел, кроме секса, еды и сна. Несколько раз Шланг отлучается на пару часов, а по возвращению от него пахнет порохом и гарью. Вызволяет девушку из заточения не милость победителя, и не чудо, а обычная женская физиология. В понедельник, краснея от стыда, она просит дать ей, наконец, трусы и купить тампоны или прокладки. Сергей кривиться с отвращением идеалиста, узнавшего, что принцессы тоже пукают.

Через полчаса в ее распоряжении упаковка tampax, обтягивающие джинсы со штрипками и высокой талией и мохеровый джемпер с объемным воротом-хомутом.

— Похолодало там, — с неожиданной заботой Серый расправляет на Верке одежду и задерживает ладони на плечах. — Мы же с тобой все обсудили? Херни новой не учудишь?

Она кивает, еще до конца не веря, что сейчас выйдет за дверь и освободится от заточения. Впрочем, свободы нет — вместо нее короткий поводок зависимости, невидимой удавкой сдавивший горло.

Кравчук не провожает до дома, с рук на руки передавая одному из братков. К счастью, не тому, кто дрочил, пока ее насиловали. Молодой парнишка, наверно, младше Верки на пару лет, пытается всю дорогу шутить и рассказывать анекдоты, но пассажирка не реагирует, вцепившись обеими руками в черную сумочку и глядя перед собой.

Она не была дома с вечера пятницы. Сейчас там не должно быть никого, но вечером не избежать разговоров с родителями, а то и скандала.

Вера поворачивает ключ в замке и дергает дверь — та не поддается, отворяясь на длину цепочки. Из квартиры слышатся голоса — взволнованный матери и мужское удивленное бормотание. Через несколько минут Анна Николаевна выглядывает на лестничную клетку, смеривая дочь неприязненно-подозрительным взглядом.

— Ты что тут делаешь, Вероник?!

— Живу, — отодвигая мать, она заходит в полумрак прихожей. За кухонным столом сидит незнакомый усатый мужик и с показательно невозмутимым выражение на лице пьет чай.

— Добрый день, — улыбается ей гость и пялится, растягивая щетку усов широкой улыбкой.

— Это — Георгий Владимирович, водитель с работы. Подвез меня после смены, с сумками помог, — мать суетливо машет в сторону стоящих у порога пакетов. А Верка молчит, лишь бросает мельком взгляд в зеркало трюмо, где отражается стоящий в холле диван — разобранный, с беспорядочно скомканным одеялом и разбросанными подушками. Анна Николаевна протискивается мимо, притворяет дверь в большую комнату, и с внезапным вызовом закрывает дочери обзор, встает в проходе, скрещивая на груди руки. Но Вера увидела достаточно — под кухонным столом отсвечивают голыми пятками босые ноги водителя — Георгия, а от возмущенно раскрасневшейся Анны Смирновой нестерпимо воняет недавним сексом.

5. Сентябрь 94го

Оказывается, изнасилование на капоте и трах выходного дня на хате у Серого Верке померещились. Родители с легкостью без тени сомнения приняли предложенную Наташкой версию про совместный викэнд подруг по случаю отъезда на дачу всего многочисленного семейства Наталы. Интересно, ее мать, отчим и младшие сестры-близняшки тоже подтвердят эту ложь? Вере хочется позвонить подруге и проорать в трубку обо всем, что с ней было, а после потребовать ответа за вранье. Но она очень хорошо знает, как Шланг умеет убеждать. Помнит каждой клеткой изнасилованного болящего тела. Предательство Наты ничтожно на фоне общей катастрофы, но ни видеть, ни слышать ее не хочется.

Сославшись на ежемесячное недомогание, Вера прячется в своей комнате. Избегать общения легко, учитывая, что мать, после незапланированного знакомства с Георгием, дочери сторонится, а отец с утра до вечера пропадает то на заводе, то в гараже. Вот только лежание калачиком в сумраке задернутых штор не притупляет физической боли и лишь усиливает душевную. На третий день она причесывается, не глядя в зеркало, натягивает старый черный свитер и джинсы, запихивает в сумочку