Без права на счастье - Катерина Крутова

не стала. А сейчас тонкие пальцы со сколотым маникюром замирают на бирке. Ее мать всегда и во всем навязывает свое — начиная от имени, заканчивая долбанным Шлангом. Стиснув зубы, и то и дело шмыгая носом, она начинает запихивать вещи в сумку. Когда наполняет шмотками до половины, тихо отворяется дверь и заходит отец.

Сергей Федорович садится на край с утра незастеленного дивана и некоторое время молча наблюдает за порывистыми нервными движениями дочери.

— В столицу за Дмитрием собралась? — спокойный голос действует как стоп-сигнал светофора.

— В Питер, — бросает через плечо, заталкивая в боковой карман лифчики и ночнушку.

— А в Ленинграде что? — отец так и не перестроился на новое название. Вера думает — дело в упрямстве, а не в привычке.

— Что надо! — огрызается, срываясь и чувствуя, как щиплет глаза.

— Полгода не подождать? Зимой корочки получишь и лети.

Вере действительно осталось защитить диплом и сдать пару экзаменов. Только сейчас все это кажется ничтожным, пустым. Какая учеба, если вся ее жизнь рухнула в одночасье?! Бате не понять. Но ругаться с отцом не хочется, потому она молчит, а он не уходит.

— Королев действительно уехал? — спрашивает так, будто был на полигоне ДОСААФа и видел погребальный костер. Она неопределенно жмет плечами. Врать не обязательно, можно просто утаить правду.

— Жаль, — продолжает отец, — хотел к нему с просьбой обратиться, а теперь что делать не ясно.

В повисшей паузе громко шуршат платья в шкафу и щелкают, соприкасаясь друг об друга, деревянные вешалки. В мужском голосе мольба, а сердце девичье хоть и разорвано в клочья, но продолжает биться и болеть.

— Что ты хотел, пап? — оборачивается, устремляя красные от слез глаза на ссутулившуюся фигуру на крае дивана.

— Мы с Петровичем решили на новый уровень выйти. Хотим по ларькам нашу продукцию толкнуть, а тут, как понимаешь, нужна сеть реализации, ну и крыша. Не только та, что на головой, — хмыкает Сергей Федорович. Верке не надо объяснять дважды, и так ясно о чем речь. Год назад, когда отцу, всю жизнь проработавшему токарем на заводе, начали выдавать зарплату то краской-серебрянкой, то коробками разнокалиберных сверл, а после и вовсе сократили на полставки, он сначала ушел в запой. А протрезвев, прибрался и в гараже, где уже несколько лет пылился частично проданный на запчасти «Урал», и организовал с давним приятелем Юрием Петровичем чеканную мастерскую. Штамповали они по началу таблички для ванной и туалета с писающим мальчиком, девочкой под душем и ключницы с кораблем. Последние были особой любовью Петровича, в прошлом военного моряка, ныне списанного на берег в ходе армейской реформы. Продавали чеканку на развалах стихийного рынка, образовавшегося само собой на месте засыпанного котлована заброшенной несколько лет назад стройки. В начале лета отец попросил Верку придумать что-нибудь модное, с огоньком. Они с Димоном набросали эскизы, где знойные обнаженные красавицы плавились от страсти в объятиях таких же неодетых мускулистых мачо. Ничего неприличного, даже красиво. Но Королев окрестил таблички чеканным порно, а покупатели, хихикая и краснея, принялись активно разбирать.

— Дело вроде пошло, — чуть смущенно поясняет отец, — мы с Петровичем посчитали, что выгоднее усилить производство, чем на рынке штаны протирать. Вот я и подумал, может ты поговоришь с Димоном, чтоб он по своим ларькам нашу продукцию раскидал. За процент, конечно….

— Вот только Димона больше нет, — голос предает, срывается на жалобный писк, вызывает удивленный взгляд бати. — Кравчук за него, — Вера поясняет быстро, отворачиваясь к шкафу, лишь бы не выдать большего, не подставить других.

— Херово, — констатирует Сергей Федорович. — Твой приятель хоть и маменькин сынок, а все ж парень толковый, хваткий. С таким можно дело иметь. А Сереге вашему, да простит меня твоя мать, я не доверяю. Мутный он и нахрапистый. Такой ради выгоды предаст и глазом не моргнет.

Вера замирает. Пялится на полку, где аккуратной стопкой сложены футболки, майки, лосины, но не видит ничего, кроме алого пятна, расползающегося по продырявленной пулей спине Королева. Стоит, молчит, качается из стороны в сторону, а потом внезапно начинает рыдать. Отец хмыкает недоуменно, но вместо вопросов обнимает, и, как маленькую гладя по голове, приговаривает:

— Вер, ну ты чего? На мамку обиделась? Так она любя. Ну-ну. Ты только горячку не пори, не уезжай. Как я-то тут без тебя буду?

— Папа, папочка… — хнычет девушка, утыкаясь в растянутую, пахнущую потом майку и прячась от всех проблем в сильных родных руках.

— Ну ладно, ладно тебе. Все хорошо будет, заживем еще. Папка-то твой не дурак, не халявщик, как говорится, а деловой партнер. Так-то. Ты только Нюре не разболтай, но мы почти богачи. Скоро станем, так-то…. Сейчас опять выплаты начнут и… — Сергей Федорович прерывается, точно сболтнул лишнего. Но всхлипывающая в его объятиях дочь пропускает отцовские слова мимо ушей.

— Доучись, а? Осталось то — раз плюнуть, да растереть.

Папа смотрит на нее ласково, любовно, и Верка кивает, вызывая на отцовском лице улыбку. Наполовину собранная сумка задвигается подальше в шкаф.

* * *

Легче всего, оказывается, врать лучшей подруге. Наташка, звонки которой Вера игнорировала все выходные, нарисовывается под дверью утром в понедельник, только родители свалили на работу. Тело разбито, между ног адский пожар, в душе бездна безысходности, а звонок не замолкает, пиликает без остановки, вынуждает плестись по коридору, щелкать замками, звенеть дверной цепочкой и недовольно кривиться при виде ярко накрашенной и разодетой подруги.

— Куда намылилась? — бурчит Верка, передергиваясь от вида собственного отражения. В гроб, как говориться, кладут краше.

— Да так, — Ната загадочно улыбается, явно ожидая расспросов. Но Вере плевать. Абсолютно по хер на весь мир, на саму себя и уже тем более на то, что в сети подруги, похоже, наконец-то попалась подходящая мужская особь. Не дождавшись даже поверхностного интереса, Наташа недовольно хмурится, идет на кухню и ставит чайник.

— По Королю страдаешь? — бросает, не оборачиваясь, и принимается по-хозяйски проверять ящики пенала на предмет вкусняшек. Они дружат с детского сада, оттого Натала чувствует себя как дома. Впрочем, она всегда и везде осваивается быстрее Веры. Бойкой и крутой королевой у той получалось быть лишь при Димоне. А сейчас вновь, сцепленные в замок руки, глаза в пол, сутулая спина, будто вынули внутренний стержень.

Вероника кивает. Страдает это слабо сказано.

— Мужики — козлы. Верно мама говорит — от первой любви нечего ждать, кроме залета. Так что ты еще легко отделалась. Прикинь, бросил бы тебя беременную, или еще хуже с ребенком?

Вера горько кривится. Как сказать подруге, что лучше жить матерью одиночкой, чем видеть, как любимый