Без права на счастье - Катерина Крутова

— Девушка, у вас все хорошо? — звучащий поблизости голос заставляет вздрогнуть, отпрянуть, уставиться во все глаза на небритого мужчину в светлом плаще.

— Нет, — срывается с губ раньше, чем мозг успевает подумать. — Да, да, все норм, — мямлит тут же, захлопывая сумку и пытаясь затянуться.

В руках незнакомца вспыхивает огонек зажигалки:

— Позволите? — звучит мягко, непривычно, словно за минувшие сутки Верка отвыкла от обычного вежливого обращения.

Она прикуривает, настороженно разглядывая мужчину. Точеное, как сказали бы скульпторы, рельефное лицо с выделяющимися скулами, четким подбородком, прямым «греческим» носом и глубоко-посаженными серо-голубыми глазами. Которые сейчас внимательно разглядывают девушку на грани истерики.

— Вам точно не нужна помощь? — тон незнакомца настойчив, но сам он при этом держится отстраненно, убрав зажигалку, не пытается приблизиться.

— Да, все в порядке, — Вера врет, но с каждой затяжкой становится на чуть-чуть, но легче. Или это странный эффект внезапного проявления заботы от случайного прохожего?

— Честно, все хорошо. — Говорит максимально убедительно и срывается с места, бросив напоследок, — извините, мне пора.

Мужчина понимающе кивает вслед. Метров через пятнадцать Вера зачем-то оборачивается. Незнакомец стоит у того же дерева и курит. Почему-то ей хочется встретиться с ним взглядом, но тот устремлен вверх сквозь ветви деревьев в бездонно синее небо уходящего лета.

3. Сентябрь 94го

Дома все как обычно. Отец с бутылкой пива на кухне читает «Спорт-инфо», мать в холле поглощена очередной мыльной оперой, «Дикая роза» или как-то там, Верка не смотрела, но судя по одним и тем же актерам — продолжение богатых, которые тоже плачут. «Санта-Барбара» была интереснее в разы.

— Вероника, ты? — спрашивает мать, не поворачиваясь от экрана. — Что так рано, кино не понравилось?

— Вроде того, — бросает девушка, идя к холодильнику. Впервые с той ночи захотелось жрать. Она бы с радостью заморила себя голодом, но у организма другие планы.

— Что смотрели? — кричит из комнаты Анна Николаевна.

— Порнуху, — бурчит под нос дочь.

Удивленный ответом отец изгибает над газетой бровь и отодвигает пиво.

— Ты как с матерью разговариваешь?! — пользуясь рекламной паузой, женщина влетает на кухню и замирает в дверях, прожигая Верку гневным осуждающим взглядом. Вот только той плевать. Кусая поочередно вареную картошку и соленый огурец, Вероника игнорирует материнскую атаку, не говоря ни слова отпивает из горла отцовской бутылки. В повисшей тишине слышно, как бубнит за стенкой телек с заезженной фразой Леньки Голубкова «Я не халявщик, я партнер». Громко хрустит огурец, а рассол стекает по тонким пальцам. Верка слизывает капли и лезет в холодильник за следующим. Мать подозрительно прищуривается:

— Чтой-то тебя на солененькое потянуло? Не вздумай мне от своего Короля в подоле принести. Из дому выгоню, сама воспитывать будешь!

— А от Кравчука оставишь? — Вера не говорит — плюет слова в ярко накрашенное материнское лицо.

Анна Николаевна багровеет и задыхается от возмущения:

— Да как ты смеешь, потаскушка малолетняя?!

— Ты не ответила, — Вера берется за третий огурец. Отец, Сергей Федорович, откладывает газету, отбирает у дочери пиво и откидывается на спинку диванчика, наблюдая за происходящим как зритель за представлением.

— Залечу от Короля — выгонишь, а от Кравчука, что? Благословишь? Он же из такой хорошей семьи, да, мам?

— Да уж всяко получше чем… — Анна идет красными пятнами.

— Чем я? — Верку прорвало. Вся физическая и душевная боль выплескиваются на мать, голос звенит от жалости к себе и обиды на несправедливую судьбу. Все детство она слышала материнские истерики с причитаниями на ошибку молодости и выбор Веркиного отца в спутники жизни. Всю жизнь Анна Смирнова старалась окружать себя полезными людьми и заводила выгодные знакомства. Родители Шланга были одними из них. Она даже Верку перевела из обычной школы в элитную — английскую, в класс, где учился Кравчук, и где работала мать Королева. Как знать, останься Верка десять лет назад в обычной районной девятилетке, может сейчас Димон был бы жив, а от хера Серого ей не хотелось бы засунуть между ног килограмм льда.

— Самой не противно? Стелешься перед ним, готова жопу лизать…

— Ты… Ты…. Тварь неблагодарная! — мать задыхается, делая большие паузы между словами и громко втягивая воздух. — Да все что у нас есть только благодаря мне! Эта квартира, потому, как ты выразилась, я «лизнула жопу» Сережиной матери и она подвинула нас в очереди на жилье.

— Это, — на стол из пенала летит вазочка с курабье и коробка с шоколадными конфетами — потому, что меня ценят на работе!

— Это, — Анна вытаскивает из-под футболки золотую цепь с крупным крестом, — потому что каждое лето двадцать лет подряд вкалываю, как рабыня, в деревне у свекрови, а потом в свои выходные стою на рынке, продавая! Благодаря мне, вот его, — небрежный кивок в сторону Веркиного отца, — на заводе оставили, гуманитарку регулярно дают. Мы хоть жрем, как нормальные люди! По сторонам погляди — большинство на кусок хлеба еле наскребает, а ты катаешься как сыр в масле….

— Ага, ты ж со столовки своей мешками носишь. Что при Союзе, что сейчас. Кстати, в котлетах вчерашних мясо какое-то не такое было, — подает голос Веркин отец.

— А тебе не по херу чем закусывать? Тоже мне, гурман голубых кровей нашелся, — фыркает Анна Николаевна. — Вы оба, нахлебники, только и можете что бухать, да мотать мне нервы… — женщина падает на табуретку и заходится показательно громкими рыданиями, хватаясь за сердце.

Вера съедает четвертый по счету огурец и молча идет в свою комнату.

— Я с тобой не закончила! — летит вслед.

Но Вера точно закончила. Не только слушать, но и жить в этом доме. Бежать надо было еще вчера, сейчас Вера осознает это ясно, как дважды два. Денег хватит доехать до Питера, снять на месяц жилье. А там найдет работу какую-нить, да хоть в модели подастся, хотя ее сто шестьдесят восемь маловаты для подиума. А может в Москву? Там возможностей больше. Верка забирается на стул и с антресолей шкафа вытягивает спортивную сумку. Восемь лет назад ездила с ней в «Орленок». Внутри осталась подписанная материнской рукой бирка: «Вероника Смирнова». Помнится, вожатая допытывалась — почему Вероника? По спискам в отряде числилась Вера Смирнова, а вот Вероник в ту смену не было вообще. Семейную байку, про то, как хмельной от счастья рождения дочери и выпитого с друзьями по этому поводу отец отправился регистрировать ребенка, но не смог то ли выговорить, то ли вспомнить полное имя, Вера в лагере рассказывать