Без права на счастье - Катерина Крутова

впивающейся в бедра и вывернутых, как тисками схваченных, запястий. В этот раз Шланг кончает быстрее, заливает ей задницу спермой и громко воет диким зверем, получившим свое. А после наклоняется, вытирая хер о горошек чертова платья и шепчет на ухо:

— Поняла, чья ты? Или парням тебе еще пару уроков преподать для закрепления материала?

За спиной Сереги лыбиться уже кончивший в штаны охранник. Судя по роже, он не прочь вместо кулака теперь вставить в ее растянутую вагину.

— Не надо, — едва слышно слетает с губ.

— Я не расслышал, — Кравчук высовывает язык и облизывает текущую по девичьей щеке слезу. — Кто теперь Король?! — орет так, что у Верки закладывает уши.

— Ты… — она давиться коротким словом, вместе с комом соплей.

— Громче, сучка, или отдам браткам.

— Ты!!! Ты король! — орет девушка, срываясь на рыдания.

— Умница. — Кравчук с усмешкой целует в лоб, а после поправляет платье и делает знак ее отпустить. На недовольное бормотание левого мордоворота, Серый как бы между делом сует руку за пазуху кожанки, где во внутреннем кармане лежит ствол:

— Не попутал ничего, малец? Вздрочнул на порно и хватит с тебя. Будешь дальше на бабу пахана слюни пускать, без мудей останешься, понял?

Браток кивает, а довольный собой Шланг подмигивает Верке.

Обратно она едет на переднем сидение. Молча и совершенно безучастно к происходящему.

* * *

Разумеется, Серый везет ее не домой. Они вновь на хате, где в зеркале отражается огромный траходром, на котором, подмяв под себя хрупкую девушку, храпит Кравчук. Вера лежит без сна с открытыми глазами, но, судя по тому, что за окном давно рассвело, временами сознание все-таки выключается, сползая в беспамятство.

— Верунчик… — шепчет в ухо ненавистный голос, а об ягодицы трется утренний стояк. — Вспылил вчера, ты прости.

Она совершенно голая под легким синтепоном одеяла. Серегины руки, не встречая преграды, смыкаются на груди, мнут, накручивают соски, пока Кравчук пристраивается сзади, проталкивается внутрь, причиняя новую, но уже привычную боль. Вера закрывается глаза и не шевелится, лишь молится про себя, чтобы происходящее закончилось побыстрее. Но у Серого полно сил — наваливается всем весом и трахает неторопливо, размерено, продолжая пытать извинениями. Слышать, как ему жаль, и как это чмо хочет искупить вину за вчерашнюю грубость, Вере едва ли не тяжелее, чем выносить внутри ебучий шланг Кравчука.

— Тебе хорошо, да? Ну же, я хочу, чтобы моя сладкая девочка кончила, — издевательством звучит на ухо. Вероятно, сегодня мудиле действительно захотелось узнать ее мнение, да так, что секс грозит затянуться до бесконечности. Все тело болит, и стертая раздраженная промежность на фоне отбитой задницы и помятых боков уже не кажется проблемой. Вера подается навстречу, трется о мошонку и стонет. Фальшиво, как актриса в порно, но Серому хватает. Принимая ложь за чистую монету, он ускоряется и вскоре уже выплескивается в ее покорно раскрытый рот.

— Белок на завтрак полезен для фигуры, — ржет, уходя в душ.

Вера оглядывается — из ее вещей у двери валяются туфли и сумочка, ни платья, ни пиджака не видно. Откидывая одеяло, смотрит в зеркало — если не считать растекшейся туши и небольшой гематомы на виске — лицо в норме, а тело… На бедрах три ряда продольных чернильно-синих полос — синяков от решетки радиатора, куда ее вжимал Кравчук. На предплечьях и запястьях отметины пальцев державших ее амбалов, а ребра с обеих сторон фиолетово-синие. Вера делает глубокий вход и поднимает руки — больно, но терпимо и, кажется, ничего не сломано. Если не считать души и психики, но кого ебет такая мелочь?

— Выбери себе в шкафу что-нибудь, — слышится из ванной.

Ходить голой явно не вариант и Верка отодвигает зеркало.

— Что за херня?! — бесконтрольно слетает с губ. Среди плечиков с одеждой — штатив, на нем камера.

— Без глупостей, киса, — Серый уже рядом. Наблюдает, ждет ее реакции. — Не вздумай технику разбить, хуже сделаешь, а снятого обратно не отмотаешь. В твоих интересах вести себя хорошо, вот как сегодня утром. Тогда записи нашего с тобой траха не попадут на местное кабельное тэвэ. Давай, наряжайся, да пожрать чего приготовь. А то я после вчерашнего голодный, как волк — много на тебя энергии уходит, ненасытная ты моя сучка.

Верка надевает первое попавшееся под руки — мужскую рубаху и свободные, похожие на пижамные штаны. В этом наряде она тонет, будто уменьшаясь в размере. «Вот бы вовсе исчезнуть», — мелькает мысль, пока руки застегивают пуговицы, ноги идут в ванну, вода смывает косметику, грязь и засохшие слезы. Новость о кассете с любительским порно, на удивление, оставляет равнодушной. Плевать, хоть в вечерних новостях на «Первом» покажут. Она грязная шлюха, у которой нет будущего.

— Чего застряла? Или хочешь, чтобы я присоединился? — дергается ручка ванной двери. С той стороны нетерпеливый Кравчук начинает барабанить пальцами.

Бежать некуда. Верка вытирает лицо слишком мягким и пушистым для этой жизни полотенцем и отпирает замок.

В холодильнике Серого чертов рог изобилия, мало того, что он сам раза в два больше родительской старенькой «Бирюсы». Банки с американскими сосисками, немецкой ветчиной, упаковки фруктового то ли творога, то ли кефира с непривычным названием «йогурт», сыр, колбаса…. Это богатство шокирует Веру сильнее скрытой в шкафу камеры.

— Откуда все? — кажется, удивляется она вслух, потому что Серега отвечает с гордостью добытчика.

— Места знать надо. Я ж не пальцем деланный. Повезло тебе с мужиком, а?

Она кивает и, лишь бы не видеть мерзкую довольную харю, начинает доставать из битком забитого холодильника яйца, лук, помидоры, хлеб, ветчину, сыр. В детстве в станице бабушка на чугунной сковороде готовила яичницу с припеком, обжаривала лук с остатками мяса, заливала взбитым яйцом, добавляла томаты с грядки и посыпала свежим рыхлым сыром. Погрузившись в готовку и воспоминания, Вера слегка оживает. Начинает чувствоваться голод, а сидящий за барной стойкой насильник и убийца почти сходит за школьного приятеля. Ветчина на сковороде плавится, исчезает, превращаясь в мутный жир, а сыр, наоборот, не меняет консистенции, оставаясь яркими желтыми фрагментами поверх «болтуньи». Но все равно пахнет и выглядит аппетитнее ножек Буша с серыми слипшимися макаронами.

— Ты ж моя хозяюшка, — Кравчук обнимает за плечи, кусает за ухо, как бы между делом, запуская ладонь под рубаху. Вера дергается, спасением от объятий, хватает тарелки и накладывает еду — гору Серому и не больше ложки себе.

— Прям птичка, — усмехается насильник, бахается за барную стойку, уплетая за обе щеки. Верка молча стоит рядом, равнодушно ковыряя тарелку — аппетит, едва появившись, пропал. От вида жрущего Шланга