Без права на счастье - Катерина Крутова

экономике. Однако Шланг, прикрыв вставший хер кожаной курткой, хватает девушку за руку и волочет едва поспевающую за его широкими шагами на парковку, где стоит шестисотый мерин.

— Побырому давай! У меня на базе стрелка с крутыми людьми!

На заднем сидение мерседеса Вера сама покорно стягивает колготки и белье. Хорошо хоть окна тонированные и никто не видит, как Серый задирает ей ноги под потолок, высвобождает хер и трахает быстро, не больше минуты, напоследок вынуждая ее изогнуться так, что голова оказывается между ног, а губы обхватывают головку хуя и сосут пока Шланг не кончит.

Хочется открыть окно и сплюнуть горечь, но Вера лишь вытирает рот тыльной стороной ладони и пытается одеться, пока удовлетворенный Кравчук разглядывает ее с нескрываемым удовольствием победителя.

— Надо чаще встречаться, да, Верунчик? А то ты обратно целкой станешь.

— Как меня нашел? — спрашивает, избегая смотреть в сторону насильника.

— А ты что, в прятки играла? — ржет Сергей и, не удостоенный ответа, поясняет, — Мамка твоя сдала. Звонила мою на дэрэ позвать, да и разболтала, что дочь ее штаны в библиотеке просиживает, да на курсы какие-то записалась. Ты бы поаккуратнее с такой тягой к знаниям, а то вон уже — нарядилась хуй пойми во что, точно училку выебал, в самом деле.

* * *

День рождение у Анны Николаевны Смирновой в пятницу, но торжество назначено на субботу. Верка с отцом в складчину купили Polaroid и спрятали его до поры в шкафу в так и неразобранной спортивной сумке.

С курсов Вера возвращается с мыслью, что надо испечь медовик — к завтрашнему вечеру как раз пропитается. Только планы рушатся сразу за порогом квартиры, спотыкаются о рассыпанные по полу продукты — банку горошка, палку колбасы, ведерко «провансаля». На кухне, уткнувшись лицом в потрепанный, поломанный букет рыдает Веркина мать. Шифоновая блузка порвана, рукав болтается на нескольких нитках, пуговицы на вороте выдраны с «мясом» и планка зияет дырами.

— Ма-ам? — тянет девушка, нерешительно переступая через консервированную горбушу и поднимая с пола буханку «Дарницкого». В ответ раздается громкий всхлип, а рыдания только усиливаются.

— Что случилось? — Вера приседает на корточки, стараясь заглянуть матери в глаза, но та прячется за букетом и подрагивает в такт завываниям.

— Мамуль, ну ты что? — ладонь осторожно касается покатого женского плеча, и Анна Николаевна сквозь слезы выдает:

— Испортил мне весь праздник!

— Кто? — недоумевает Вера.

— Конь в пальто! Отец твой, алкаш! Нажрался и с порога на меня с кулаками набросился!

Девушка глядит с недоверием. Сергей Федорович хоть выпить и не дурак, но руку на жену никогда не поднимал. Разве что в станице с мужиками по пьяни дрался, так там традиции такие. Глянув на дочь через помятые розы, Анна предъявляет доказательство — резко отрывает и так болтающийся на соплях рукав блузы — на бледной коже синяки от крепкого хвата, а щека поцарапана, судя по всему, шипами роз. Вера невольно улыбается — такая мелочь, по сравнению с пережитым ею.

— Тебе смешно? — взвывает мать, быстро переходя от страданий к гневу. Но дочь миролюбиво качает головой и ставит на плиту чайник. Не оборачиваясь пока насыпает заварку и режет лимон, спрашивает:

— Расскажешь, что случилось?

Поначалу сзади слышны лишь всхлипы и протяжные вздохи, но спустя минуту Анна Николаевна решается:

— Задержалась на работе. Выпили с девочками по бокальчику шампанского в честь дня рождения. Сейчас рано темнеет, да и сумки тяжелые были, вот я и попросила знакомого до дома подвезти, чтобы через полрайона не переть все самой. Тем более еще букет подарили. А Сергей на меня прям с порога набросился, букетом отхлестал, орал как ненормальный. Обзывал. Я слов таких от него за всю жизнь не слышала. Как с цепи сорвался.

— Водителя, случаем, не Георгием зовут? — Вера по-прежнему не смотрит на мать. Ополаскивает в раковине чашки, вытирает полотенцем, лезет в пенал за курабье. Но по молчанию за спиной ясно — она права. Любовник матери перестал быть тайной для отца.

— Тебе пока не понять, — в голос Анны возвращаются привычные покровительственные интонации. — Я несчастна, как женщина. Мне тридцать девять, у меня есть еще желания, потребности, чувства. А что я видела за двадцать лет брака? Постоянные запои? Пахоту с утра до вечера? А по ночам пятиминутное пыхтение раз в неделю? Я хочу жить, а не выживать!

Женщина отшвыривает букет и сверлит дочь гневным взглядом, будто именно она виновата во всех бедах.

А ведь так и есть — к этому обвинению Вера давно привыкла. Она — нежеланное последствие залета, лишившее мать счастливого будущего в объятиях одного из десятка завидных женихов. Кажется, в их списке, не только директор ресторана, но и покойный отец Кравчука.

— Так разведись, кто мешает? — две чашки с дольками лимона становятся в центр стола. Мать поднимает на дочь зареванное лицо:

— А ты?

— Что я? — Верка садится напротив. — Я уже взрослая.

— Вы же без меня пропадаете, — мать очень по-детски шмыгает носом.

Вера жмет плечами. Уж развод родителей она точно сможет пережить, тем более что особой любви между ними не помнит.

— Да и не выгоню же я его на улицу… — задумчиво продолжает Анна Николаевна, делая большой глоток. Вариант раздела квартиры или собственного переезда даже не рассматривается, не для того она столько сил положила, выбивая отдельную жилплощадь, чтобы теперь все оставлять мужу-алкашу.

— А где папа, кстати? — тем, что отца вечером нет дома Вера удивлена едва ли не больше его рукоприкладства.

— Не знаю и знать не хочу, — отрезает мать. — В гараж наверно свалил.

На кухне повисает тишина — плотная, ощутимая, горько-кислая на вкус, как шкурка лимона, которую Верка грызет, не посыпая сахаром.

— Хочешь совет, Вероник? — ни с того ни с сего мать берет ее за руку и ласково гладит пальцы. Не остается ничего, кроме как согласно кивнуть.

— Ты — очень красивая. Значительно красивее меня в твои годы, да и вообще всех девок на районе. А красота — главная женская сила, оружие и капитал. Будь умницей — не прогадай, как я. Мужик, наоборот, может быть чуть страшнее обезьяны, это не важно. Главное, чтобы был перспективный и при бабле. И чтобы не смел, скотина, руку на свою женщину поднимать, — добавляет Анна в сердцах, потирая синяки на плече.

А Верка горько усмехается и выдергивает ладонь, натягивая на запястье рукав свитера — там на белизне тонкой кожи синеют следы от ручищи Кравчука. Но мать не замечает жеста дочери — она, как всегда, сильно увлечена собой.

* * *