Без права на счастье - Катерина Крутова

Член Кравчука весь измазан алой помадой, яркий поцелуй красуется пониже пупка.

— Кого хочу, того ебу! — Шланг мгновенно переходит в нападение, вытирая хозяйство кухонным полотенцем. — Не все ж бабы как ты, фригидное бревно! Но мы это исправим, будешь меня умолять трахать тебя еще и еще!

Он уже задирает ей голову, машет перед носом своим длинным и тонким «достоинством», норовит пройтись хером по Веркиным губам.

— Не сегодня. — Она и сама удивляется, откуда находит смелость, но следом за словами, руки упираются в мощный торс, ноги поднимают со стула, а голос продолжает: — мне надо на учебу. Я обещала папе.

Упоминание Сергея Федоровича Смирнова действует на Кравчука отрезвляюще. Словно для отморозка, потерявшего на войне отца, еще осталось что-то святое. Серый отпускает девушку, позволяя Вере взять вещи и пойти к выходу.

— Мелкому скажи, подкинет тебя в центр, — летит в спину.

* * *

Мелкого зовут Лешкой и ему шестнадцать, хотя старается выглядеть старше и держаться образа сурового братка. Это тот самый блондин-балагур, который уже подвозил Веру до дома. Теперь он смущенно улыбается, от чего на щеках под светлой щетиной дневной небритости проступают забавные ямочки:

— Прости если чо. Но ты вчера никакая была, из столовки уходить не хотела. Думал, до дома довезти, но заорала, точно я тебя насиловать собрался. Мы по району пару кружков сделали, пока ты успокоилась, а потом отключилась. Не в машине ж мне было тебя оставлять, сама подумай.

Вера успокаивающе кивает. Парнишка располагает к себе искренней непосредственностью. Как он оказался среди отморозков Кравчука непонятно.

— Почему ты здесь? — спрашивает, пока бумер без номеров выруливает по выбоинам дворов и узких улочек на широкие проспекты.

— В смысле здесь? Босс сказал тебя в город подкинуть, — Леша косится на нее удивленно, одновременно выбирая кассету для магнитолы. — «Сектор Газа» пойдет или слишком грубо для девочки?

С этого «слишком грубо» Верка прыскает истеричным смехом. Знал бы ты, мальчик, что твой босс вытворял с этой девочкой, вопросы бы отпали. Впрочем, может он знает и вообще вся братва Кравчука в курсе, как и в каких позах, он трахает бывшую «королеву»? Она разглядывает украдкой открытое мальчишеское лицо — не похоже, что Леха придуривается. Глядит серьезно и даже взволнованно, точно переживает в порядке ли она.

— Пойдет, — кивает Вера и возвращается к теме разговора. — Почему ты со Шлангом, других занятий не нашлось?

— Каких? — парень искренне удивлен. — Родоки хотели, чтобы я по стопам отца в армию пошел, так там нихуя не платят. На заводе за копейки спину гнуть — нахер надо. А таксовать у меня прав нет.

Вера показательно оглядывает салон авто и косится на спидометр, где стрелка подбирается к отметке в сто.

— Гайцы наши машины знают. Не тормознут. Только если на особо борзых нарвешься, так босс с ними быстро разберется, — поясняет водитель, верно поняв скепсис пассажирки. — Вожу я хорошо. Парни говорят, как с баранкой в руках родился. Да и вообще, где еще такие перспективы щас найдешь?

— Перспективы?

— Ну, бабки и прочее. У босса хватка бульдожья, с большими людьми терки трет, скоро на новый уровень выйдем, может в Питер рванем. Тут уже тесно стало. А он тебе разве не рассказывает, ты же вроде его…, — Леха не может подобрать правильное слово и замолкает, внезапно стушевавшись.

— Мы мало разговариваем, — усмехается Вера и, доводя юнца до пунцового румянца, добавляет, — только трахаемся как кролики.

* * *

В ее пустом холодном мире нет чувств и даже грамма тепла. Без отца осиротела не только она — двушка, где до этого пили, курили, скандалили, рыдали и мирились — точно потеряла душу. Осень за окнами звенит заморозками, а в домах без отопления стучат зубами даже в шерстяных носках под ватными одеялами. Вера спит с включенной лампой. На столе в круге света — конспекты, тетради, черновики почти дописанного диплома. Она держит обещание, превратившись в автомат по достижению цели. У нее нет чувств и все слова только по делу.

По утрам на кухне с матерью едва обменивается парой необходимых фраз. В путяге, слушая болтовню Наталы, лишь кивает в ответ. Два раза в неделю молча глядит в потолок, пока Шланг елозит по ней, стонет, мнет и долбит равнодушное тело. Осталось чуть-чуть. После Нового года она вытащит из шкафа спортивную сумку, положит в нее диплом и уедет. В Питер, Москву, в Урюпинск. Хоть к черту на рога, лишь бы подальше отсюда. Вера больше не плачет ни по Димону, ни по отцу, ни по своей поруганной чести. Пусто, одиноко, холодно — в квартире, в душе, в целом мире. Сплошной минор, как в песнях Булановой, крутящихся по радио.

* * *

К середине октября, когда минует сорок дней со смерти Сергея Федоровича, тональность окружающего неуловимо меняется. Сперва Анна Николаевна зовет усатого Гошу в гости и позволяет остаться на ночь, вероятно решив, что траур выдержан достаточно и приличия соблюдены. Затем Наташка устраивает сцену, в ответ на Веркин отказ пойти на дискотеку или куда-нибудь прошвырнуться. Вера с удивительным равнодушием проглатывает упреки подруги в сучьем высокомерии и превращении в унылую заучку. Но вечером того же дня на хате у Кравчука ждет еще один сюрприз.

— Заебала своей похоронной рожей и унылым шмотьем, — летит ей с порога претензия, а следом увесистый пакет с полуголой блондинкой на цветном полиэтилене. — На вот, оденься круто, а то такое уебище даже трахать стыдно. Реально, ебу из жалости, а то ведь дырка зарастет, климакс начнется.

Серый мерзко ржет, а в глазах злоба и что-то еще, мрачное, тревожное, как тогда в лесу.

— Так не еби, — Вера пожимает плечами, раскрывая пакет. Внутри алый лифчик с пуш-апом, ярко розовая мини-юбка, чулки в сеточку и короткий топ с очень глубоким декольте. — На панель решил меня отправить?

Шланг усмехается:

— Там на бревна слабый спрос. Хотя некоторые извращенцы любят трахать трупы.

Даже на откровенную угрозу девушка лишь пожимает плечами:

— Наташка лучше?

Кравчук оказывается рядом за два шага, нависает, прожигая взглядом, а затем толкает вниз, давит на плечи тяжелеными ручищами, вынуждает встать перед ним на колени.

— Да уж не мороженая вобла, как ты! Но в рот не берет, а ты сосешь как сучья королева! — ширинка расстегнута и длинный вонючий хер уже лезет в лицо, а волосы на затылке сминают нетерпеливые пальцы. Покорно и равнодушно Вера открывается рот, отодвигает языком сморщенную крайнюю плоть, вылизывает головку, охватывает губами и сосет.