Без права на счастье - Катерина Крутова

жизнь бесполезными бумажками рассыпаны вокруг. Билеты тонким краем оставляют порезы на ладонях. Кровоточащими пальцами Верка смахивает слезы. Смятые, заляпанные болью и горем оттиски Мавроди прячутся обратно в рваную коробку от диафильмов. Мать внезапно склоняется к ней и обнимает:

— Справимся, Вероник. Мы с тобой сильные. В этой стране не все на бабах держится.

* * *

В туалете столовой после похорон никак не отмываются ладони от песка. Верке кажется — холодная шершавая земля трех ритуальных пригоршней навсегда забилась в складки кожи, застряла под ногтями и даже на зубах скрипит. Она долго стоит, держа руки под горячей водой. В зал не хочется. Там за столом каждый тоскует по-своему. Сердобольная Наташкина мать как плакальщица голосит, перемежая рыдания с пением. Петрович молча глушит водку за помин лучшего друга, а его новая тихая дама что-то шепчет на ухо и гладит по плечу. Эзотерически просветленная тетя Лена уже неоднократно сообщила всем время и место реинкарнации Сергея Федоровича. По ее словам, в новой жизни он обретет покой, ухаживая за садом при буддийском монастыре высоко в горах Тибета. Мать Кравчука разнообразит поминки выкриками опытного партработника, переквалифицировавшегося в тамаду — когда Вера выходила в туалет, женщина поднялась и скомандовала: «Кто родился в январе — вставай-вставай-вставай! Рюмочку по полной за здравье выпивай!»

А Верке хочется побыть одной. На кладбище ей запомнился момент. Когда крепкие парни Кравчука помогли могильщикам опустить гроб в яму, сквозь низкие осенние тучи пробился солнечный луч и выхватил одетую золотыми листьями березу и голубя, сидящего на ее ветви. В тот миг девушка почувствовала на плече тепло отцовской руки и услышала:

— Все образуется, ты только живи, мой Верунок.

Живи… Никогда бы не подумала, что это так сложно — просто жить.

Вместо шумного, пропитанного горем и хмелем зала она выходит на улицу, под начинающий моросить дождь. За углом у мусорных баков никого. Слышно, как звенят капли, падая с карниза и ударяясь о металл плохо закрытых крышек мусорки. Видно аллею кроваво-красных кленов, теряющихся в серой дымке и часть улицы, где припаркован Икарус, неуместный своими велюровыми мягкими сидениями на похоронах. «Точно в Эрмитаж на экскурсию ездили», — горько дергаются губы, держащие сигарету. Позади автобуса тачки братвы, среди которых шестисотый Шланга. Стоит Верке вспомнить Кравчука, как хлопает дверь, и он выходит из столовой — быстро, напряженно, не оборачиваясь, спешит к машине.

«Скатертью дорожка!» — успевает подумать Верка, на всякий случай вжимаясь между баками. Попадаться Серому на глаза совсем не хочется. Но отъезду «благодетеля» мешает громкий женский крик:

— Сережа, погоди! — под дождь выбегает Наташка в коротком черном платье, с растрепанными торчащими во все стороны кудрями, пересушенными химией* (химическая завивка волос). Волосы быстро намокают, облепляя круглое лицо подруги подобием шлема. Кравчук не оборачивается, даже никак не реагирует за бегущую за ним девушку, а Ната догоняет его почти у машины и что-то говорит.

Слов не расслышать — они далеко, но Верке отлично видно, как Серый отталкивает Наталу. Широкое лицо перекошено злобой, глаза прищурены до узких щелей. Но девушка не отстает — вешается на шею, льнет, точно хочет поцеловать. Шланг отбрасывает ее руки, что-то кричит, но после внезапно сгребает в охапку и целует собственнически, властно, жадно.

Вера забывает курить — смотрит на лучшую подругу в объятиях заклятого врага и не знает смеяться или плакать от осознания еще одного предательства. Наташке поцелуи Кравчука явно нравятся — сама жмется в ответ, даже ногу задирает, обвиваясь. Они мокнут под дождем, пожирая друг друга, несколько минут. А после садятся в шестисотый — на заднее сидение.

Верка закрывает глаза, прикуривая новую сигарету. Может, если эти двое нашли друг друга, Серый к ней остынет? Не надо быть эзотерически просветленной, как тетя Лена, чтобы понять, чем сейчас занимаются в мерсе. За углом скрипит дверь черного хода и раздается приглушенное женское хихиканье и одобряющее мужское бормотание. Судя по звукам, еще в одной паре похороны пробудили тягу к жизни.

— Ну же, Ань, не ломайся, — бормочет невидимый любовник. Ему отвечает женский голос, звук которого выдергивает Верку из бездны личного горя.

— Гош, ты совсем ебнулся, я ж мужа только что похоронила.

— А мы, Анюта, все сделаем как в том анекдоте, медленно и печально. Вот так, да…. Медленно и печально, — следом за возней раздаются приглушенные стоны согласия.

Верка, мягко говоря, в шоке. У служебного входа за мусорными баками ее мать трахается с любовником прямо на похоронах отца. Первым порывом — выскочить из-за угла, наорать обидное и сбежать в дождь, не разбирая дороги. Но вместо эпичного театрального выхода, она кидает окурок в бак и громко хлопает крышкой. Стоны испуганно затихают. Веркины каблуки цокают прочь.

В зале она садится напротив Петровича и вместе с ним одну за другой опрокидывает в себя стопки водки — пустой, не пьяной, лишь горчащей на языке, слегка притупляющей невыносимую душевную боль.

* * *

Утро находит Веру в Серегиной постели. Шланга рядом нет. Черные брюки и свитер аккуратно лежат на стуле рядом. Как она здесь оказалась, девушка помнит смутно. Кажется, мать уехала с Георгием, а ее накрыла истерика, и кто-то из парней привез вместо дома сюда. Вроде это был тот молоденький болтливый блондин-балагур, но нельзя сказать наверняка. Верка оглядывает себя — она в белье, следов недавнего секса нет. Болит только голова и душа, если, конечно, на той выгоревшей пустоши, что внутри, душа уцелела.

Она успевает принять душ, одеться и поставить чайник, когда в студию вваливается помятый похмельный Кравчук.

— Опа! — Верку он явно не ожидал. — А ты чо здесь?

Она неопределенно жмет плечами, мысленно кривясь от осознания — ей не рады нигде: ни в собственном доме, где мать то ли наслаждается свободой, то ли лечит скорбь ласками усатого Гоши, ни на хате мудилы, считающего девушку своей собственностью. На душевные метания Верки Кравчуку явно похуй.

— Пожрать организуй, — бросает, стягивая одежду и швыряя на пол. — И шмотье свое унылое сними. Щас освежусь и трахну — за этим же ко мне пришла?

Серега раздевается догола и подходит к сидящей за барной стойкой Вере. Неделю назад ей было бы страшно от вида ненасытной мясной громадины, привыкшей брать чужое без спроса и уважения. Но сейчас Вере Смирновой плевать. Она отпивает чай, равнодушно смеряет парня с головы до болтающегося шланга и замечает:

— Ты весь в помаде измазался, Сереженька.

Серый оглядывается, пытаясь в зеркальной дверце шкафа увидеть на лице следы поцелуев другой любовницы.

— Ниже