Без права на счастье - Катерина Крутова

едва не давиться — хер, хоть и короткий, но едва оставляет место для языка. Адски хочется сомкнуть зубы и насладиться чужой болью, в отместку за всю, доставшуюся ей за последние месяцы. Но послушная марионетка, отодвинувшая Веру Смирнову в темноту, лишь запускает ладонь глубже в трусы, чтобы обхватить яички, да смыкает губы на толстом хере, одновременно посасывая и лаская кончиком языка. Сверху довольно мычат и стискивают ладони на сиськах. А сбоку довольно кривится Ильич и расстегивает верхнюю пуговицу рубашки.

Лучше не смотреть. А еще лучше не чувствовать и не думать, но этой роскоши она лишена. Неминуемо каждая секунда приближает дно бездны, и истеричное сознание подсказывает — боль в выкрученных сосках — лишь малая толика будущей.

Во рту набухает, растет, растягивает и стирает до мозолей нежную кожу губ толстенный хер. Мимоходом, давясь и чувствуя, как щеки увлажняются от слез, Верка констатирует — на таком стволе указательный и большой пальцы в кольцо соединятся едва ли. Отсос бесконечен. Громила стонет, насаживает ее, рвет спутанные волосы, тянет грудь, но никак не кончает. Что делают двое зрителей, Верка предпочитает не смотреть. Наконец охранник пронзительно высоко пищит, поднимается на носочки и выливает в нее стакан семени, не меньше. Точно месяц не трахался и копил. Вера давится, с отвращением чувствуя, как слюна вперемешку со спермой течет по подбородку. Она вытирает рот тыльной стороной ладони и открывает глаза. Кончивший раскрасневшийся громила показывает шефу большой палец и в каком-то извращенном подобии ласки хлопает Верку по сиськам.

* * *

— Хороша, да, хороша? — голос Шланга девушка слышит, как сквозь ватную пелену. Вообще весь мир будто спрятался в туман, выпустив на передний план главаря. Вера не мигает, не шевелится и дышит едва-едва. В метре от нее совершенно голый Ильич. Белая рубашка и отутюженные брюки аккуратной стопкой лежат на кожаном кресле. На жилистом теле ни волоска, а кожа сплошь в татухах — Верка успевает разглядеть черную розу, мадонну с младенцем и портрет вождя пролетариата во всю левую грудь. Дальше она утыкается взглядом в стоящий почти вертикально хуй и сглатывает — елда Ильича вобрала в себя достоинства громилы и Кравчука — длину и диаметр. Такой скалкой бабушка в станице тесто для пирогов катала. Представить все это внутри страшно до того, что голова сама собой вжимается в плечи — хочется спрятаться, стать невидимой, исчезнуть из жуткой комнаты и вообще из мира.

— Встань, — голос лысого тих, но в нем приказ неоспоримой силы. Верка бы и рада подчиниться, вот только тело не слушается. Парализованная ужасом, она может только моргать, не сводя взгляда с покачивающего в такт шагам здоровенного хера.

— Подъем, кому сказано?! — Ильич уже рядом, на расстоянии метра не более. Вера мотает головой, прогоняя морок — восьмиконечные звезды на коленях бандоса плывут, множатся, через призму внезапных слез. Резкий взмах и удар кия по плечу заставляют взвыть от боли.

— Встала!

Она повинуется, неловко поднимаясь с коленей и чуть не падая обратно под ноги лысому. Он подходит вплотную, почти касаясь груди с торчащими сосками. Кий в руках, а хер упирается Верке в живот.

— Раздевайся, — звучит новый тихий приказ.

В немой мольбе девушка закусывает губу, оглядывается в поисках помощи. Но к кому тут взвывать? Удовлетворенный отсосом охранник развалился в кресле и курит, разглядывая ее все еще плотоядным взглядом, а Серый с вискарем в руках присел на край бильярдного стола и в штанах у него явный стояк. Верку трахнут, без вариантов. Вопрос только в том, насколько жестоко и жестко.

На сей раз кий не бьет, он скользит точно между грудей, проходит под юбку, оттягивает эластичную резинку и упирается острием в пах — в аккурат меж половых губ.

— Снимай. Или я помогу, — Ильич усиливает нажим. Кий давит на клитор, вызывая пронзительную острую боль. Верка подчиняется, стаскивая юбку, остается в чулках и стрингах.

— Люблю нынешнюю моду, — кий уже поддевает тонкую полоску, отодвигает в сторону, обнажая светлые курчавые волоски на лобке. — Натуральная блонда, да?

Голос у бандоса довольный, ледяные глаза похотливо блестят, а кий тычется в клитор.

— Раньше пока до бабы доберешься, десять слоев тряпок снимешь. Теперь чтоб трусы найти надо булки раздвинуть.

Вера не шевелится. Натянутые стринги вгрызаются в тело, режут по нежной коже промежности. В глазах Ильича интерес, точно неведомую зверушку в зоопарке изучает.

— Повернись, наклонись. Раздвинь булки.

— Не надо…. — тихое, умоляющее стоит ей всей силы воли.

— Надо, Вера, надо, — ржет Шланг, с мерзким смешком добавляя, — избушка-избушка, повернись к лесу передом, ко мне задом и немножко нагнись.

Девушка не успевает отреагировать. Резким рывком кий рвет белье, заставляя взвизгнуть от боли, оставленной напоследок натянутыми лямками. Теперь она только в чулках, а внизу горит, как от содранной кожи. Инстинктивно Верка пытается прикрыться, чем вызывает улыбку на тонких губах лысого и глумливую ухмылку у Кравчука.

— Минетщица-скромница, — Ильич обходит ее со спины, задевая грудь, и останавливается сзади, упираясь елдаком чуть ниже поясницы. Больше он не приказывает, просто впивается в бок пальцами и толкает вперед, вынуждая сгибаться, пока ладони не упрутся в пол.

— Пожалуйста… — слезы от неизбежного текут по щекам, нос мокнет от соплей, ноги дрожат, подкашиваясь в коленях. Но ее крепко держат татуированные руки, пока мощный хер пристраивается между булок, примеряясь к вагине. Ильич не входит — головка хуя давит, но не проникает внутрь.

— Узкая щель, — комментирует Шланг, — я ж говорил.

— Я порченый товар не ем, — замечает лысый, — предпочитаю быть первооткрывателем. Пионером.

— Пионерка, всем ребятам примерка, — противный смех Кравчука последнее, что Верка слышит. Вслед за ним мир проваливается в страшный кошмар. Хуй Ильича продолжает тереться меж половых губ, но задницу пронзается адская боль — любимый кий лысого без прелюдий втыкается в анус и заходит внутрь. Кажется, на всю глубину, хотя наверно сантиметров на пять.

— Аааа! — Верка кричит, пытается вырваться. Но рядом Шланг, уже расхлябанный, пьяный, в расстегнутых, едва держащихся на поясе штанах. Он хватает ее за талию и толкает на главаря так, что задницу пронзает новая боль. Гладкое дерево точно дырявит насквозь. Вера орет, захлебывается слезами, но контроль потерян — и над телом, и над ситуацией. Боль отступает на минуту — Ильич перестает терзать ее задницу, вероятно вспомнив о предназначении кия — тот аккуратно ложиться на зеленое сукно бильярдного стола, а Верку резко за волосы вздергивают вверх.

— Харе орать! Или рот хуем заткну, — Серый зол и возбужден, а Ильич с наигранным осуждением качает головой.

Жилистые, покрытые