Когда мотылек полюбил пчелу - Пеппер Винтерс

Оттащите меня от нее!

«Ты призываешь нас, мастер над луной. Мы подчиняемся».

Я услышал тот же голос, который говорил со мной, когда я был опутан невидимыми веревками и молчал благодаря незримой силе – прямо в моем рассыпающемся разуме.

Мир стал черным. Абсолютно, убийственно черным. Руна пропала из моих рук. Я стал ничем.

Был в этом… ничем.

Меня окружало вихрящееся, холодное ничто.

Я открыл рот, чтобы закричать. Поднял руки, чтобы сразиться с кем-то.

И темнота исчезла так быстро, словно ее задушили.

Я моргнул. Мир вернулся: вокруг меня царила тихая, спокойная ночь. Качались красивые деревья. Сияющие насекомые жужжали, перелетая с одного цветущего под луной цветка на другой. Лягушки квакали у бесконечного озера – мирного, идеального. В его глубинах отражалась висящая над нами галактика – их словно стало вдруг две.

Две луны. Два космоса.

Две ночи. И между ними – я, не живой и не мертвый. Проклятый и избранный.

Я опустил взгляд на вихрящиеся вокруг меня тени и вздрогнул, когда они превратились в мантию из тьмы – на подоле и манжетах сиял лунный свет, у ног вился дым.

Легкие заполнил страх.

Где она?

Не в моих руках.

Я остался один.

Без Руны. Без Солина. Без Зетас, и Син, и Натима.

Я обернулся, чувствуя поднимающуюся внутри панику.

ГДЕ ОНА?

Где я?

Что это за место?

«Ты позвал. Мы ответили, – сказал самодовольный, скользкий голос. – Ты прошел сквозь воздух. Ты идешь в тенях. Ты там, где хотел быть».

Голова раскалывалась от боли.

– Я… я не понимаю.

«Все ты понимаешь, – усмехнулся холодный, хрустящий голос. – Просто не помнишь».

– Где Руна?

«Там, где ты ее оставил».

– Забери меня обратно.

«Ты хотел убраться подальше. Хотел защитить ее от самого себя. Ты призвал нас. Мы подчинились, – яростный порыв ветра пронесся по окружавшему меня лесу и над озером, сдул несколько оранжевых листьев – признак смены сезона. – Мы отвечаем на твои приказы, мастер над луной».

Я сжал руки в кулаки и прорычал:

– Почему ты так меня называешь?

«Потому что это ты и есть».

Я замотал головой – виски отозвались болью.

Я застонал: агония в голове превратилась в молоток, который словно колотил меня по черепу. Я заворчал: боль все множилась.

Колени не удержали меня.

Я упал у корней огромного дерева – его листья блестели в лунном свете синим, а поздние летние цветы привлекли целое облако колибри. Маленьких, как пчел, и огромных, как воробей; они перелетали от цветка к цветку, и их драгоценные, жужжащие шумно крылья резали по ушам.

Агония продолжала расти, продолжала давить и обжигать.

Я закричал, склонился вперед, прижал лоб к земле. Что происходит?

Почему я не могу избавиться от этой боли?

«Пробуждение всегда болезненно, мастер над луной. Сдайся же ему».

Я упал набок: обжигающая, парализующая боль прокатилась по позвоночнику и осела в костях. Мышцы окатило волной разрушительных схваток.

Я закричал.

Я не мог остановить боль. И не мог ее пережить.

Меня затрясло в приступе катастрофических мучений. Меня накрыло очередной волной душераздирающей боли. Давление в голове стало невыносимым. Не осталось ничего, кроме рожденных из смерти страданий.

«Сдайся… – прошептала стихия. – Сдайся».

Я застонал и свернулся в тугой комок.

Разъедающие кошмары впились в мои кости и вскипятили кровь. Я провалился во тьму.

Летел по спирали.

Падал.

Становился тьмой.

Я был затмением.

А потом я добрался до дна черноты, и боль перестала быть болью и стала бойней.

Я закричал.

Я сдался.

Снаружи срикошетило будто бы ударом молнии.

Мощь пронеслась дрожью, как капля в озере, сквозь воздух и ночь, тихо и смертоносно. И когда сила эта вырвалась из моего дрожащего тела, боль ослабла. Кости больше не пульсировали страданием… они словно засияли легким лунным светом.

Я сел. Зрение вернулось ко мне как раз вовремя: я увидел, как из меня невольно вырвалась вспышка силы. Она прорезала ночь, словно коса сквозь живых: не выбирая любимчиков, не спасая тех, кто этого заслуживает… не предлагая ни спасения, ни пощады.

Она гасила жизнь любого невинного существа, оказавшегося поблизости.

Колибри замерли в полете; их перья блестели радугой – синим, фиолетовым и зеленым. А потом птицы осыпались на землю, словно дождь. Сова свалилась с растущего надо мной дерева.

Музыка ночи в исполнении сверчков, цикад и лягушек смолкла, оставив лишь рев чувственного, несущего листья ветра и тяжелый, ужасный стук моего собственного сердца.

Мертвы.

Все, кто был со мной рядом, теперь мертвы.

«Теперь понимаешь? – Ривоза облизал мне ухо, его прохладное дыхание освежало, словно сошедший с небес воздух. – Теперь вспоминаешь?»

Горло сдавило от горя, и я моргнул, глядя на смерть, лежащую в скорбном круге. Ни единого стука. Ни одной капли жизни. Пустые глаза и недвижимые груди, потускневшая чешуя и сломанные перья.

Глаза защипало от слез.

Но как?

Как я это сделал?

И что я могу сделать, чтобы никогда больше такого не допустить?

«Пора тебе смахнуть пыль с воспоминаний, мастер над луной. Пока твоя сила не решила, что сама будет тобой управлять».

Я сглотнул тошнотворную печаль, с трудом поднялся на ноги и поднял с земли крошечную колибри. Ее шея безжизненно болталась – я погладил ее по перьям большим пальцем.

Она все еще была теплой.

Как зря.

Как ужасно, отвратительно зря! Внутри меня взревела ярость.

Тошнотворная ярость.

Что за чудовище убивало так много крошечных созданий за один раз? Что за демон обладал такой силой – силой остановить любое сердце?

Сквозь гнев прорвалось раздражение. Я фыркнул в пустоту ночи.

– Я – убийца.

«Ты – смерть, а не убийца».

– Я только что оборвал бесчисленное количество жизней.

«А теперь увидишь их вновь».

Я широко распахнул глаза.

– Что? Как?

«Просто подожди, – воздух танцевал в моих спутанных черных волосах. – Еще один вздох, и тогда…»

Я уронил голову – боль, которую я отправил в мир, вернулась ко мне в сотни раз сильнее. Дрожь смерти, которую я направил, вернулась в кровь, и та вскипела и парализовала меня. Я упал на колени.

Едва услышал, как смеется воздух: новые вспышки боли проходили сквозь меня. Ярко-красная, горячая агония. Всплеск серебряных искр.

Толчея пульсирующих сфер.

Я вздрогнул, когда они проскользнули сквозь меня, поцеловав мой дух. Прошли через то, чем я являлся. И я вдруг вспомнил важную часть того, кем был.

Кем был всегда.

Ривоза был прав. И Квелис тоже. Каждое создание и существо, что клеймило меня смертью, говорило правду.

Жизнь