Сберечь тебя. Бессмертие для Дракона - Арина Рекк

откроется портала в родной мир, но неожиданный гость разбудил. Надоело все, чем умудрялся развлекаться бесконечно тянущиеся годы за пределами Гериона. Но честно говоря и на Герионе не изменится ничего и там я снова усну, просто мне никто не помешает. Проснусь когда-нибудь, потому что дракон не может спать вечно, буду чем-то заниматься, что-то делать, если повезет, радоваться новому дню. Но делать это слишком долго в обществе поделенных на пары чародеев не получится. Все чаще я начну вспоминать ту, которую и хотел бы уже забыть, но как забыть ее? У меня было много времени, чтобы подобрать ей сотни определений на самых разных языках, но и самое вычурное не сможет передать ее значения для меня. Образ, который впечатался в сознании как клеймо, которое невозможно свести. И через десятки жизней я помню момент первой встречи. Все чародеи помнят, этот миг самый яркий, разрывает на части, а собираешься ты уже иным. Больше не можешь существовать отдельно от пары, с этого дня она становится твоим новым миром. Закрываю глаза и погружаюсь в те ощущения. Наверное, так рождаются новые звезды, с чувством, будто происходит нечто бесконечно важное, неподконтрольное, обжигающее, оно стирает прошлое, переписывает будущее, растягивает настоящее. Она отказалась от этого еще до того, как мы узнали друг друга хоть немного ближе. Отказалась до того, как я пришел в себя, чтобы мой дракон, в отличии от меня привычный к этому убивающему меня и возрождающему мигу, рванул ей навстречу. Исчезла так решительно, быстро и бесповоротно, что осознать ее выбор оказалось практически невозможно. Я и не верил что это конец, пока вдруг не понял — я на самом деле один, мой мир теперь называется Герион, и назвали его в честь чародейки, которая опередила всех и нырнула в портал, из которого в наш мир лезли ящеры. Отдала свою первую жизнь, чтобы наконец-то закончить затянувшуюся войну. Самая глупая чародейки, которой достался самый быстрый дракон, закрыла портал с той стороны. Осталась навсегда где-то там, в чужих мирах.

В сотый раз в моих мыслях проносится «лучше бы я», но... Злость давно прошла. Прошло и отрицание. Ее нет. Точка.

Дракон внутри привычно отзывается протестом. Глупое животное, тебя она тогда тоже бросила. Не нас выбрала. На Герионе я единственный, кто еще разделяет обе свои формы, но я так же единственный, у кого со второй формой конфликт. Он желает продлевать свои мучения, я — нет.

За спиной слышатся осторожные шаги, затем до меня долетает запах чистой, мокрой еще местами, кожи.

— Можно рядом посидеть? — спрашивает, когда я никак не реагирую на вторжение.

— Садись, — отвечаю.

Думал он подтащит стул, но слышу душераздирающий скрип ножек софы. Распахиваю глаза от неожиданности и резко поворачиваюсь на звук.

— Извини, — выглядит виноватым, краснеет даже.

Смеюсь негромко, но встаю, чтобы помочь. Подхватив софу с двух сторон, перетаскиваем ее к камину поближе.

— Боялся, что ты будешь против.

— Спросить не пробовал?

— Если спрашивать, можно нарваться на отказ, — смотрит хитро, улыбается.

Коротко качаю головой и сажусь обратно в кресло. И дураку ясно, что парень прощупывает границы дозволенного, наглеет медленно. Вот только мне плевать. Пусть делает что пожелает, пока держится подальше от запертой комнаты.

Взгляд случайно падает на рисунок грифелем. Линии, шипы, непонятные пятна на заднем фоне.

— Это что? — киваю на изображение.

— Не знаю, — пожимает плечами и берет в руки листок. Смотрю насмешливо, как он крутит его, будто сам не может понять, где тут верх, а где низ, — а знать бы хотелось, — поднимает глаза и снова улыбается. Ямочки на щеках, глаза большие, сидит, поджав под себя ноги. М-да, был бы красивой девочкой, если бы не родился мальчиком.

— Почему не спишь? — перевожу тему.

— Так рано еще. Утром выспался.

Отворачивается к огню, а я смотрю на него какое-то время. Оранжевые блики еле достают до лица, удлиняют тени, которые многое скрывают. Жар пламени до Лина почти не достает, в отличии от ночного воздуха, который свободно проникает через пролом в стене — вижу это по покрывшейся пупырышками коже на шее — единственном не скрытом одеждой участке кожи. Встаю, щедро подкидываю поленьев, снова сажусь. Пламя медленно разгорается, а тем для разговора так и не подворачивается. Ловлю себя вдруг на мысли, что так и пялюсь на него. Усмехаюсь самому себе — слишком долго был один, отвык от компании, мальчишку разглядываю, будто не забуду его уже через пару лет. Один из многих, кто навсегда останется в прошлом, когда я окажусь дома.

— Расскажи мне, — прошу, лишь бы отвлечься от тяжелых мыслей.

— Что именно? — встрепенулся Лин, отлипая от огня и поворачиваясь ко мне.

— Как оказался на моем острове? Что делал до этого?

— А как ты оказался на твоем острове? Что делал до того? — он спрашивает спокойно, но снова в глазах еле уловимая хитринка. Будь я менее терпелив, разозлился бы. Но терпению я обучен как никто другой, поэтому только улыбаюсь в ответ.

Кое-что рассказать я могу. Правда не уверен, что Лин ждет именно этого.

— Та, кого ты столкнул с обрыва, выжила. Бродит по лесу, можешь найти и закончить дело.

Теперь уже я проверяю Лина. Знаю и без того, что он выберет запереть самого себя в комнате, чем хладнокровно лишить кого-то жизни. Не убийца, но и не идиот, между своей жизнью и жизнью врага, выберет свою. А еще он испуган. Испуган настолько, что его легкое настроение испаряется, улыбка стекает с лица, исчезает блеск глаз.

— Сбежал от нее? — спрашиваю спокойно. Лин осторожно кивает.

У него такой растерянный вид, что я начинаю жалеть, что поднял эту тему. Но дело уже сделано, и прошлое Лина обретает силу, сгущается, и я без труда считываю оберегаемую им правду по его взгляду. Видел уже такой у дракона с Гериона — взгляд освободившегося пленника. У Лина и без того на истощенном от недостатка еды и света лице написано многое, но прошлое человека навсегда остается в его глазах кривым отражением. Если получится застать врасплох, поймать мелькнувшие тени, получится узнать все. Без подробностей, но суть. А другого мне и не надо. И сейчас, вглядываясь в большие голубые глаза, я почти разгадал его.

Родился свободным — у рабов от рождения нет такого яркого протеста. Я встречал среди них пытавшихся вырваться из системы, но это другое, у тех, кто ломает вбитые с детства установки, иное выражение глаз. Лин же наоборот, упрямо установкам следует — стремится к свободе. Счастливое детство, когда-то безоговорочно верил в людей,