Я сломаю тебя - Джиджи Стикс

— Она поднимает голову. Ее взгляд полон яда и злобы.

— По почте пришла анонимная записка, в которой говорилось, что моя драгоценная дочь, на защиту которой я потратила больше миллиона долларов, наконец нашла себе профессию.

У меня перехватывает дыхание. Я качаю головой.

— Я знала, что писательство тебя погубит, но никогда не думала, что ты опустишься до унижений в соцсетях и порнографии.

Ощетинившись, я огрызаюсь в ответ:

— Может, перестанешь судить всех по себе? Нет ничего плохого в контенте для взрослых, если он создан по обоюдному согласию.

Она вздрагивает. Ее ноздри раздуваются.

— Что ты такое говоришь?

— Я не снимала фильм. К тому же, откуда ты знаешь, что это была я?

— Думаешь, я не узнала бы собственную дочь, даже если бы ее... уводил мужчина в маске, одетый как Мрачный жнец?

— Мам, — я щелкаю пальцами. — Сосредоточься. Что, если кто-то выдал себя за меня с помощью искусственного интеллекта?

— Чепуха.

— Разве не то же самое ты сказала про мою детскую фотографию, которую я тебе показывала? Ты бы удивилась, узнав, на что способен искусственный интеллект.

Когда она поджимает губы, я прищуриваюсь.

Если она не верит в искусственный интеллект, значит, та фотография, на которой я в детстве, настоящая.

Я надвигаюсь на нее, сжимая кулаки. Возможно, я плохо помню ту ночь, но я не позволю ей врываться в мой дом, выдвигать обвинения, а потом замыкаться, когда мне нужны ответы.

— Покажи мне видео, — говорю я.

— Она резко поднимает голову.

— Зачем?

— Я хочу убедиться, что это вообще правда.

Она с недовольным видом лезет в сумочку и достает телефон. Нажав на несколько иконок, она запускает видео.

Это нарезка с официальных похорон Ксеро.

Я понимаю, что это было на следующий день после книжной ярмарки. Я не смогла прийти, потому что он запер меня в доме.

Сотни скорбящих в черном собираются вокруг могилы, пока гроб опускают в землю.

От мысли о том, кто может быть внутри, по спине бегут мурашки.

Мое дыхание учащается во время замедленной съемки, на которой кладбище погружается во тьму, а затем из-за статуи Мрачного Жнеца появляется высокая фигура.

Его лицо скрыто в тени, надвинутым капюшоном черного кожаного плаща. Но невозможно не узнать эти бледные глаза, светящиеся в лунном свете.

Это Ксеро.

Или, по крайней мере, его призрачная версия.

Предательство бьет меня под дых, и я едва сдерживаюсь, чтобы не согнуться пополам. Краем глаза я замечаю, что мама наблюдает за мной с усердием хищника.

Это женщина, которая никогда не смотрит мне в глаза, потому что в моей душе есть что-то настолько гнилое, что она не может этого вынести.

Мои глаза горят, когда на экране появляется женщина с моими волосами, телосложением и в той же одежде, что была на мне в ту ночь, когда эти люди ворвались в мою комнату.

Она бежит, спасая свою жизнь, преследуемая темной фигурой, которая уверенно шагает вперед.

— Я не могу на это смотреть.

— Значит, это ты? — спрашивает она.

Я качаю головой.

— Не может быть.

В следующей сцене ее сбивают с ног.

Телефон выскальзывает из моих рук и падает на деревянный пол.

Мама ставит сумку на пол, берет телефон и кладет его на диван рядом с собой, чтобы послушать.

— Сначала я подумала, что это сцена изнасилования, — говорит она хриплым голосом. — Потому что ни一个女人 в здравом уме не согласилась бы на такую мерзость.

Я тяжело дышу. В ушах звенит, но не так сильно, чтобы заглушить саундтрек или ее мстительные слова.

— Доктор Сейнт сказала, что некоторым женщинам просто не везет, и они попадают в замкнутый круг насилия. Она сказала, что если это происходит в юном возрасте, то они иногда тянутся к хищникам.

Тугой кулак сжимает мое сердце, и боль отдается в груди.

— Что, черт возьми, ты такое говоришь?

Она качает головой.

— Твое прошлое встроено в твою ДНК. Я думала, ты с ним борешься, но ничто не может стереть эту запятнанность.

Мой пульс бьется все сильнее, быстрее, яростнее, пока я пытаюсь понять ее загадочные слова. Здесь столько всего нужно осмыслить.

— Ты винишь меня в мистере Лоусоне? Или что-то случилось раньше?

— Ты жаждешь унижения, боли и позора.

— О чем ты говоришь? — кричу я.

— Надо было прислушаться к своим инстинктам.

— Мам!

Она вскакивает с места и наконец смотрит мне в глаза.

— Считай, что я отреклась от тебя. Больше никаких поблажек. Больше никаких отговорок. Больше никакой финансовой поддержки. Больше не нужно притворяться маленькой невинной девочкой. С сегодняшнего дня у меня нет детей.

Мой желудок опускается до пола.

— Что, черт возьми, это значит?

— Я сдаюсь. С меня хватит. Завтра дом будет выставлен на продажу.

Панические мысли проносятся у меня в голове, пока我 пытаюсь осмыслить ее тираду. В ее словах есть нечто большее, чем просто случай, произошедший со мной в тринадцать лет. Вероятно, это связано с тем, что я сделала, когда мне не было и десяти.

Не успеваю я опомниться, как мама уже направляется к двери.

— Не уходи, пока не ответишь на мои вопросы.

Я хватаю ее за запястье. Она выворачивается и прижимает меня к стене.

— Я рада, что это случилось, потому что наконец-то у меня есть доказательства, которые нужны мне, чтобы перестать относиться к тебе как к жертве, — рычит она. — Ты видишь меня в последний раз, девочка. Придешь ко мне домой, и я не просто вызову полицию. Я добьюсь, чтобы тебя отправили в психушку.

— Отпусти меня.

Я пытаюсь вырваться. Она толкает меня в ответ.

— Хватит, — гремит голос Ксеро с лестницы.

Мама отшатывается и ахает.

— Ты!

Я замираю.

Что сделает с ней Ксеро, если она вызовет полицию?

ВОСЕМЬДЕСЯТ ДВА

КСЕРО

У матери Аметист больше тревожных сигналов, чем на коммунистическом митинге, и не только из-за всех этих криков.

После того как я услышал, как пренебрежительно она отозвалась о нападении тролля, я ожидал, что найду на эту женщину кучу компромата. Но у нее не было даже штрафа за превышение скорости. Это само по себе было подозрительно.

Мало того, что кто-то влиятельный скрыл убийство ее учителя музыки, так еще и коронер заявил, что это было самоубийство. В