Конгруэнт - Вероника Десмонд

Я в последний раз провожу по шелковым волосам, а затем закидываю тонкие руки к себе на плечи и вытаскиваю ее из воды.

Она тяжело дышит в моих объятиях и шепчет, разрезая мрачную тишину:

– Ты убийца.

– Да, милая. Я убийца.

Примечание:

Субмодальности – это тонкие характеристики (подразделения) сенсорных репрезентативных систем (визуальной, аудиальной, кинестетической и др.), с помощью которых мы структурируем и придаем смысл нашим внутренним переживаниям.

Смена субмодальностей – это намеренное изменение этих характеристик (яркости, формата, громкости, дистанции и др.) с целью изменить эмоциональную реакцию или поведение, связанное с внутренним образом.

Субмодальности впервые структурированно были описаны в работах Ричарда Бендлера и Джона Гриндера, начиная с 1983 года, как способ изменений привычек, убеждений и мотиваций (например, в методе Swish Pattern).

Изменение субмодальностей – это ключевая техника в НЛП, позволяющая быстро влиять на эмоциональные состояния и мышление.

Сцена 6. Гибристофилия

«…No one ever starts that way

Никто никогда не начинает так,

But this is how villains are made

Но именно так становятся злодеями.

Time to put my medal on

Время надеть мою медаль.

Whose neck to cut?

Чью шею перерезать?»

Madalen Duke – How Villains Are Made

Лондон, Англия.

Феникс

– Я правильно понимаю? Ты хочешь, чтобы я возбудила дело без какой-либо причины, без явных свидетелей, без факта убийства и раскопала могилу в Шотландии в качестве доказательства? Просто потому, что… тебе так захотелось?

Звон фарфора гремит в моих ушах, когда Мириам ставит чашку на блюдце.

Тетя живет в доме с камерной мебелью и мрачной обстановкой. Истинная представительница своей фамилии – только без явного сумасшествия.

Она рациональна, красива, строга и, поверьте мне, ведет самое скучное существование, несмотря на то, что работает в Скотланд-Ярде. Ее не привлекают убийства – ей нравится доказывать свою правоту.

Мой взгляд перемещается от ее темных волос к портретам, висящим над черным старым камином.

Род Ашборнов был знатным и уважаемым, с корнями, уходящими к якобитским временам.

Среди предков – военные, историки, один поэт-романтик, который исчез при загадочных обстоятельствах в 1890 году. После Второй мировой войны род начал терять влияние – скандалы, долги, самоубийства. Один из потомков проиграл большую часть состояния в 70-х.

В XX веке мы остались с фамильным домом, антиквариатом и репутацией, но без настоящих денег.

ОГРОМНОЕ ЭГО – пустые карманы.

– В общих чертах… да.

– Во что ты вляпалась?

Я морщусь:

– Почему так грубо?

Между тонкими бровями тети появляется складка.

– Я едва-едва держусь за свое благоразумие, Иса. Скажи, в чем дело? Ты прилетела в Англию только ради того, чтобы поговорить со мной?

Я смотрю на Мириам. Мне никогда не нравилось вспоминать о прошлом, о родителях и о той беззаботной, счастливой жизни, которая у меня когда-то была.

– Когда у мамы начались галлюцинации? – спрашиваю я хриплым, задушенным голосом, который поражает даже меня.

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто ответь.

Она отворачивается к окну, разрывая зрительный контакт.

– Ты была маленькой. Может, когда тебе было пять или шесть лет.

Ее крики.

Я помню их больше всего.

Оживший кошмар вдруг начинает мелькать перед глазами, и у меня возникает невыносимое желание заткнуть уши.

– Она говорила мне, что ей снятся странные сны. – Я прочищаю горло. – И что благодаря им она предсказывает будущее.

– Твоя мать была сумасшедшей.

– Но иногда сны сбывались? Папа сказал, что она увидела свою смерть, хотя тогда никто ей не поверил.

– Это чушь. Верити была серьезно больна, и ее исход был закономерен.

– Но почему она продолжала работать в театре?

– Верити могла расстаться с семьей, даже с собственным разумом, но не с балетом.

Я морщусь, когда сажусь на кресло рядом с Мириам. Синяки на бедре, которые я получила, упав в бассейн, отдаются болью. К тому же у меня осталась заметная царапина, хотя в тот вечер я думала, что он вспорол мне шею и я умру от кровотечения, утонув в его роскошном подвале.

Несмотря на это, моя кожа зажила слишком быстро, и однажды я стояла перед зеркалом, воображая сцену. Я представила, как открываю ящик, беру швейную бритву и провожу ею по сосцевидной мышце.

Мои пальцы медленно дотрагиваются до пластыря, затем я стучу ими по подлокотнику.

– Мама обращалась в «Вейлан Фаундейшен» за медицинской помощью?

Выражение лица Мириам меняется, зрачки расширяются, а на лбу появляются глубокие морщины. Она резко встает и подходит к окну.

– Уходи, Изабелла.

На секунду я теряю дар речи.

– Ты не ответила на вопрос.

– В следующий раз позвони мне по телефону. Необязательно приезжать в Лондон.

…Мне нужно было увидеть тебя.

…Могла бы позвонить.

Я поднимаюсь на ноги. Мириам больше не смотрит мне в глаза.

– Ты не хочешь, чтобы я вообще находилась в Англии, не так ли?

– Да. Не хочу, – отвечает она. Ее голос резкий и злой. – Возвращайся в Кингстон, или я отправлю тебя обратно в Чикаго.

– Ты не можешь управлять моей жизнью.

Мириам усмехается.

– Могу. И ты это знаешь.

Горло начинает раздирать от кашля, и я роюсь в сумке, пытаясь найти ингалятор. Невозможно пересчитать по пальцам, сколько раз я облажалась, но раньше ее ненависть не была настолько осязаемой.

– Не будь такой сукой, – выплевываю я.

Тетя быстро подходит ко мне, поднимает руку и дает пощечину – так сильно, что я вскрикиваю и отшатываюсь назад.

– Выметайся из моего дома.

Она тяжело дышит, ее лицо краснеет, грудь высоко поднимается и опускается. Я широко улыбаюсь.

– Это мой дом. Просто к слову.

– Не заставляй меня угрожать тебе.

– Угрожать? – Я смеюсь, сжимая в руке ингалятор. Кожа на лице горит адским пламенем. – Иисус Христос, вставай в очередь. Знаешь, что Дэн сказал мне, прежде чем ты едва не упекла меня в тюрьму?

Мириам стискивает зубы, теряя над собой контроль.

– Замолчи.

– Какая нежная была моя киска по сравнению с твоей. Как ему нравилось трахать меня, пока ты спала внизу на диване под дозой снотворного и нейролептика…

– Заткнись!

– …Он был в восторге, когда я стонала. Я была его плохой маленькой девочкой.

Я ловлю ее тонкое запястье, прежде чем Мириам снова успевает ударить меня. Горькая желчь выступает на языке, к горлу подступает тошнота.

– Умоляю, уходи… – Она начинает плакать и прячет лицо в ладонях, но в ее тоне все