Призрак под толщей вод - Эмилия Джей

— Ты не можешь! Она всё равно придет за ним…

— Ну, сейчас-то её здесь нет. А значит, уговор нарушен, — отрезал король Роу, грубо оборвав сына.

Не проронив больше ни слова, король спустился с помоста и зашагал прямо мимо сыновей, словно вопрос уже был окончательно решен.

Его холодный, торжествующий смех заставил мысли Дрэвина сорваться в крутое пике. Прежде чем капитан успел полностью осознать свои действия, он выбросил руку вперед, и прямо перед лицом отца с ревом выросла сплошная, неистовая стена огня. Пламя взметнулось от самого пола до высоких сводчатых потолков; со всех сторон раздались испуганные выкрики стражи.

Король резко развернулся. Каждая черта его заплывшего лица была искажена неописуемым гневом, когда он проорал:

— Опусти стену, Дрэвин, пока я не приказал им опустить тебя!

Но Дрэвин едва расслышал эти слова.

В ту же секунду к нему бросились гвардейцы, на ходу обнажая мечи и целясь острием прямо ему в горло.

Король идет вовсе не за её капитаном — он идет за её отцом.

Дрэвин отчетливо понимал, что Сайрус не может умереть — по крайней мере, так, как умирают обычные смертные. Но каждый божий день, проведенный на суше, этот человек, скорее всего, сам молил богов о смерти. Проклятие, привязавшее его к морю, не оставляло в этом сомнений. Однако Дрэвин всей душой чувствовал: если с Блэквудом случится хоть что-то плохое, месть Эсмиры будет страшной.

Тот немой надлом и боль в её глазах, когда Дрэвин очнулся от наведенного Сиреной транса… это уже было невыносимо. Но её ярость не будет знать границ, если по его вине пострадает её отец.

Это станет для нее окончательным, непоправимым предательством.

Если Эсмира вернется и застанет своего отца покалеченным или мертвым, та хрупкая нить, что еще удерживала её рассудок, окончательно лопнет. И если это произойдет, Дрэвин не сомневался: она позволит этой слепой ярости сожрать себя без остатка.

«Что, если я просто стану тем чудовищем, которого они все так боятся?» — призрачным эхом пронесся в его сознании тихий голос Эсмиры.

Один из стражников прижал острие клинка к самому основанию горла Дрэвина; его руки заметно дрожали под леденящим, испепеляющим взглядом Феникса, но он продолжал стойко выполнять приказ своего жестокого короля.

— Дрэ! — выдохнул Атлас, в чьем голосе сквозила отчаянная мольба. — Потуши огонь, брат. Это не закончится добром ни для кого из нас, если ты, блять, прямо сейчас не отступишь. Он всё еще твой король.

Брат выглядел по-настоящему напуганным за него, а когда Дрэвин перевел взгляд на отца, то увидел в его глазах лишь абсолютную, непоколебимую ненависть и злобу.

Челюсть Дрэвина судорожно сжалась. Спустя мгновение яростное пламя угасло, и король в окружении своей верной стражи тяжелым шагом направился к выходу.

— Я разберусь с тобой позже, мальчишка, — выплюнул он через плечо перед тем, как двери за ним захлопнулись.

Внутренности Дрэвина скрутило от жгучего, удушающего чувства вины. Он не сумел защитить её саму, а теперь оказался бессилен уберечь то, что было ей дороже всего на свете.

Капитан понимал: он обязан сработать на опережение и найти способ остановить короля, пока не стало слишком поздно. Если у него ничего не выйдет… если с её отцом что-то случится, последствия окажутся тяжелее, чем он сможет вынести.

Его Дикий Огонь сожжет этот мир дотла, заставив каждого заплатить сполна. И если этот день настанет, он не был уверен, что вообще попытается её остановить.

Более того, Дрэвин, возможно, сам поднесет спичку к этому пороховому погребу.

Глава 78

Сайрус

Сайрус Блэквуд перенес мучения, не поддающиеся никакому осмыслению, — изощренное наказание, придуманное самым жестоким из умов, самым безжалостным из богов.

С той самой секунды, как его выволокли на берег Лефирина, каждое мгновение каждого дня он чувствовал себя так, словно волны утянули его на самое дно: легкие полыхали огнем, грудную клетку сдавливало болезненным спазмом, а воздух оставался навеки недосягаемым. Казалось, неподъемная тяжесть какой-то невидимой силы непрерывно давила на его грудь, безжалостно расплющивая её.

Каждый вдох превращался в яростную битву, в жалкое, пустое подобие того, каким дыхание должно быть на самом деле. Воздух проникал внутрь, но не приносил облегчения, ускользая, точно песок сквозь отчаянно сжатые пальцы.

Эта пытка никогда не утихала, не давая ему ни секунды передышки.

И вдруг воздух обжигающим, спасительным потоком ворвался в легкие Сайруса на глубоком вдохе — наполняя их до самых краев.

Он попытался подняться, но колени подогнулись, и он едва успел опереться о каменную стену. Ладони с силой вдавились в шероховатую поверхность; крупная дрожь в руках выдавала, сколь много былой силы он растерял.

На протяжении веков он нес это проклятие, точно тяжелую цепь, ни разу не ступив на сушу — до тех пор, пока принц из династии Роу не взял его в плен, хладнокровно вырезав половину его команды.

Сайрус судорожно хватал ртом воздух, жадно смакуя само ощущение его присутствия в легких, несмотря на пронзительную боль, что разливалась в груди. Мутная пелена, застилавшая глаза, наконец рассеялась, позволяя ему видеть кристально четко впервые за бог весть сколько времени. Следом вернулось и обоняние: резкий морской рассол улетучился из ноздрей, уступая место удушливому, затхлому смраду замковых подземелий.

Хриплый смех сорвался с его губ, почти сразу перейдя в сухой, лающий кашель.

Что за чертовщина здесь происходит? Он наконец перевел дух, всё еще не в силах привыкнуть к тому, что может дышать настолько свободно.

Его рука метнулась к вороту рубахи, и он резко рванул его, обнажая грудь. Черная метка, когда-то выжженная на коже прямо над сердцем, стремительно бледнела, растворяясь прямо на глазах.

Проклятие пало. Но как? Почему именно сейчас? Неужели это дело рук Эсмиры? Неужели она всё-таки отыскала Мэринис и узнала правду о своем прошлом? О том самом прошлом, которое он так отчаянно и ревностно скрывал от нее без малого тысячу лет. При одной только мысли об этом его сердце готово было разлететься вдребезги — от страха, что она теперь знает истину о том, что он совершил все эти века назад.

Если так, ему просто нужно объяснить ей, почему он так поступил.

Сайрус повернул голову к велсинитовой решетке своей камеры. Снаружи тускло подрагивало пламя факелов; в коридорах царила глухая тишина, нарушаемая лишь мерным стуком капель воды где-то в глубине темницы. Опираясь о стену, он сделал решительный шаг вперед; сапоги со скрежетом