Графиня Справедливая - Галина Дмитриевна Гончарова

Сначала распечатал письмо от дочери. И долго сидел, перечитывал немудренные строки.

Любит его Наташенька. Любит…

И он ради своей дочери на что угодно пойдет, ради вот этого, родного, теплого, настоящего, которое на ручках лепетало, глазками ясными в глаза заглядывало…

Дитятко.

Родное.

Ко второму письму приступать хотелось меньше, но все ж надо.

Открыл, прочитал…

Мария.

Пишет, думает о нем, любит… вот что тебе надо, идиот⁉ Бери — и радуйся! И будет у тебя молодая жена, и детей тебе еще нарожать может — ты ж еще крепок, и у Наташи братья-сестры будут, и семья большая, все, как ты хотел…

Чего тебе еще⁈

Почему не пишешь, не едешь в Петербург, не признаешься в чувствах?

И не надо отговариваться перед собой, что боевые действия, что войска… ты не потому здесь сидишь. Вон, Потемкин еще из Петербурга не вернулся, ну, и ты мог бы, ты ж не солдат, ты генерал, и денег хватит, и кони найдутся — птицей долетишь! И мог бы ты все увидеть, услышать… мог!

Так почему — нет?

Ответ Александр знал, просто не нравился ему этот ответ. Вот никак.

Даже перед собой не хотелось сознаваться мужчине, что в самом главном бою своей жизни потерпел он сокрушительное поражение.

Поедет он в Петербург, но там же и Варинь… Варвара! И если она захочет увидеться…

Нет, этого Александр не хотел. Ран он не боялся, под пулями не кланялся, но тут… как быть, когда милое лицо искажается в презрительной гримасе? Когда нежные губы выплевывают ядовитые слова, которые ранят большее турецких ятаганов? Когда ты любишь, а тебя… полно, братец, да любили тебя когда-нибудь — или просто вышли замуж по договору?

Потому что родители так решили?

И все было игрой, все… и улыбки, и поцелуи, и радость от рождения Наташи, и Варин смех, и ромашки, и Наташа, такая смешная, на нетвердых ножках, среди цветов…

Больно…

На бумаге расплылась клякса.

Александр нахмурился и стер ее пальцем. Вот как в палатке жарко, аж вспотел! Надо Прошке потом выговорить!

Было — и прошло!

От ран оправлялся, и от душевной боли оправится. И Марии напишет, а почему ж нет? Может, потом, когда болеть перестанет, еще и в Петербург поедет! Не сейчас, конечно, чуть позднее.

Сейчас некогда ему!

Занят он!

Вот!

Но написать-то можно! Хотя бы дочери, а Марии завтра… или послезавтра! Как соберется!

И Александр решительно придвинул к себе чернильницу.

Свет мой, Наташенька!…

Глава 4

* * *

Делать или не делать?

Варя об этом думала вполне серьезно.

С одной стороны — хотелось.

С другой…

Это — капитал. Который за свои триста процентов прибыли пойдет на что угодно. Но… он и пошел, разве нет?

Есть сомнения, КТО кормит революционеров?

Увы — нет.

Англия, Франция, Россия… везде, если покопать, если приглядеться, можно найти неких толстосумов, которые доставали из карманов денежку на революционную подкормку. Зачем?

А вот затем.

Деньги у них есть, а с правами грустно. Не аристократия-с. И многое не могут купить, получить, продать, не могут пролезть… да, ты можешь давать взаймы деньги брату короля, и он тебе может быть должен, как земля — колхозу.

Но он — брат короля.

И завтра приедет, и повесит тебя на воротах.

А ты ничего не сделаешь.

Ты — быдло, из грязи, ты умнее и талантливее брата короля, да и короля тоже, ты поднялся со дна сам, но всегда будет кто-то выше тебя.

Справедливо?

Нет.

Обидно до слез и соплей.

Но кому-то обидно, а кто-то хочет больше! И начинает заигрывать с пуританами, санкюлотами или Володенькой Ульяновым. Не так важно, как называется партия, которая хочет все отнять и поделить, важно, что капитал всегда совершает одну и ту же ошибку.

Он почему-то верит, что прикормленный сырым мясом хищник не вцепится ему в горло.

Зря.

Только в двадцать первом веке финансисты нашли защиту от этой напасти, теперь они оплачивают революции в чужих странах. Заодно и от конкурентов избавляются.

Вот, сейчас я им дам денег, а когда дом загорится, я его потушу, и мне дадут прав побольше…

Размышления-то примерно одни и те же.

Но когда горит дом, ты уже не выскочишь.

Тут больше удивляет поведение всех этих «либреттов» и «эгалитов». Интересно, какой процент прекраснодушных идиотов, орущих на площадях, верил, что им и правда что-то дадут? Вкусненькое и порулить? Просто — интересно.

Лично Варя еще по урокам истории знала. Орут — одни, оплачивают вторые, а выгоду получают третьи. Часто те, у кого сила оказывается.

Вот вам французская революция.

Орали либералы, или как их тут еще называют, все эти Мирабо и Лафайетты, скакал народ, оплачивали банкиры и фабриканты, а выгоду получил кто?

Правильно. Наполеон, который пришел с пушками и разогнал и тех, и этих.

Что получили либералы? Гильотину. Кто удрать не успел.

Что получил народ? Большую и красивую фигу.

Фабриканты? Пятьдесят на пятьдесят, кому повезло, хотя бы в живых остались.

Ну и? Стране это было выгодно? Да ни разу, ни два раза. Варя ни одной страны не знала, в которой после революции люди стали бы жить лучше.

Наоборот.

Любая революция отбрасывает страну назад, и если кто-то подталкивает вас бунтовать, срочно посмотрите, что этому самому типу надо. Может, он на врага работает?

И это она еще молчит про всех, кого убивают просто так. Вот потому что бегемот.

При чем тут бегемот?

А при чем тут был Лавуазье, которого определили на гильотину? Принцесса де Ламбаль? Еще куча аристократов, которые и не драли особенно ни с кого, а просто — были аристократами. И были до конца верны короне? При чем тут дети, наконец?

Да-да, Карлу Первому повезло больше всего. Он хотя бы семью спас.

Потом господа рэволюционэры таких ошибок уже не допускали. Вырезали всех и под корень. Вот и сейчас…

Варя вспомнила, ЧТО начнется на тихих улицах Парижа, и передернулась. Но ей-то это дает шанс!

Именно ей!

Именно здесь и сейчас!

Делать — или не делать?

Делать. Только поступить решительно. И Варя позвала к себе Митчелла, Тимофея, Григория и Игната.

* * *

Банк восемнадцатого века. То есть, простите, касса.

Хоттингеры. Малле. Ротшильды. Варя отметила на карте три точки. Подумала.

Можно.

Но выполнено все должно быть так, чтобы комар носа не подточил. И свидетелей оставлять нельзя. За свои деньги… это аристократ мог бы не добраться до ее горла.