Хозяйка драконьей оранжереи - Ольга Ломтева

может препятствовать? Конечно же, Дирк. Или его мать. Или оба вместе. Они могли подкупить кого-то в суде и ускорить процесс, чтобы я растерялась и не успела подготовиться.

— Надо поторапливаться, — я верчусь в поисках тапочек.

— А я вам помогу, миссис Рид. Подготовлю наряд.

— Хорошо, — я чуть ли не бегом бросаюсь в ванную комнату, но на пороге замираю и оборачиваюсь к экономке. — Вчера как раз привезли новую одежду от модистки. Там есть строгое закрытое платье.

— Да-да, — с улыбкой кивает миссис Филипс. — Я все сделаю.

Мне остается положиться на нее и заняться собой. Руки дрожат, когда я берусь за зубную щетку. Волнение охватывает меня с головой. Мне страшно. Страшно, что ничего не получится, что нас не разведут, что вскроется ложь насчет истинности и меня арестуют прямо в зале суда.

А еще…

Мне ужасно не хочется видеть Дирка, разговаривать с ним, дышать одним воздухом. Он будет сидеть напротив, смотреть своим тяжелым взглядом. Будет лгать судье, называть меня воровкой, сумасшедшей. А вокруг будут чужие люди, жандармы, которые, возможно, уже получили приказ арестовать меня прямо в зале суда, как только представится возможность.

Что, если у них уже есть новый ордер?

Что, если Хартинг не успеет или не сможет меня защитить?

Начинается паника. Настолько сильная, что меня тошнит. Я хватаюсь за край раковины, чтобы устоять на ногах, и выплевываю содержимое желудка.

Кажется, мне лучше не завтракать.

Когда возвращаюсь обратно, все уже готово. На кровати лежит платье темного-синего, почти черного, оттенка с высоким воротником-стойкой и длинными узкими рукавами. Никакого кружева и вышивки. Идеально!

— К платью я подобрала вам ботинки. Закрытые и легкие. И шляпка с вуалью. И белье, — со всей учтивостью говорит миссис Филипс, указываz на чулки и сорочку.

— Благодарю, — я киваю с легкой улыбкой.

— Я могу помочь с прической, если вы не против.

Я конечно же соглашаюсь. Сейчас мне нужна любая помощь, чтобы собраться как можно скорее.

— Присаживайтесь, — миссис Филипc подходит к туалетному столику и берет расческу.

Я послушно опускаюсь на табурет, и экономка принимается за работу. Ее четкие и быстрые движение лишены всякой суеты. Она расчесывает мои каштановые пряди и собирает их в идеальный пучок на голове.

На мгновение наши взгляды пересекаются в зеркале.

— Вы волнуетесь, — констатирует миссис Филипс, закрепляя последнюю шпильку.

— Да, — шепчу я.

— Страх — естественная реакция, но он вам не помощник. Мистер Хартинг — лучший адвокат столицы и прекрасно знает процедуру. Вам остается следовать его указаниям, и вы добьетесь своего.

Ее слова должны бы утешить, но… Она не знает о нашей выдумке про истинность. Наша ложь всплывет. И хорошо бы после развода.

В столовую я прихожу на негнущихся ногах.

Хартинг сидит за столом как ни в чем не бывало. Читает газету и пьет кофе. Серый костюм сидит на нем идеально, подчеркивая внушительную фигуру. Зрелище кажется таким мирным и обыденным, что на мгновение хочется поверить, что сегодня — еще один день.

В нос бьют ароматы съестного. Резкие и удушающие. Свежеиспеченные булочки, поджаренный бекон, сливочное масло… Желудок сжимается в тугой болезненный узел. Тошнота подкатывает к горлу, и я едва сдерживаю позыв.

Хартинг бросает газету и подскакивает ко мне.

— Что с тобой? — он хватает меня за плечи и заглядывает в лицо.

— Все в порядке. Волнуюсь, только, — я стараюсь не совершать резких движений, так как голова кружится.

— Присядь и поешь, — он ведет меня к столу.

— Нет, — с ужасом говорю я. — Я не буду.

Он неодобрительно качает головой, но не спорит.

— Что ж, тогда пойдем в кабинет и поговорим там.

— Хорошо, — облегченно выдыхаю я.

Мы выходим в коридор и поспешно направляемся в кабинет Хартинга.

— Ты выглядишь отлично, — произносит он, окидывая меня оценивающим взглядом. — Платье очень красивое. Тебе идет этот цвет.

В ответ я лишь улыбаюсь, не в силах выдавить ни слова.

В кабинете свежо и прохладно. Я присаживаюсь в «клиентский» стул, Хартинг занимает свое место. Он берет в руки мое дело.

— Слушай внимательно, Карен. Слушай и запоминай. Ты будешь молчать. Даже если Дирк начнет орать, даже если судья будет выглядеть скептично и воротить нос, даже если тебе захочется высказать все, что накипело, ты — молчишь. Говоришь только, когда тебя спросят прямо.

Я киваю.

— И далее. Когда задают вопрос, обращаясь к тебе — сразу не отвечаешь. Смотришь на меня. Только, если я кивну — ты даешь ответ. В остальных случаях за тебя буду отвечать я.

Мне не совсем нравится такой расклад.

— Не буду ли я выглядеть… глупой, если ты почти все время будешь говорить за меня?

— Ты будешь выглядеть порядочной кроткой леди, доведенной до отчаяния. Я бы посоветовал изобразить испуг, но ты и так выглядишь достаточно напуганной.

Внутри меня зарождается истеричный смех, но я лишь издаю смешок.

— Они будут пытаться вывести тебя из себя. Дирк, его адвокат. Это их тактика. Не дай им этого. Твое оружие сегодня — не слова, а молчание и достоинство. Мое оружие — факты и закон.

Хартинг замолкает, позволяя словам осесть. Я всматриваюсь в его спокойное лицо и ловлю себя на мысли, что его тихий голос и размеренная речь дарят больше утешения и надежды, чем любое сочувствие.

— Я… я постараюсь, — шепчу я.

— Не «постараюсь», а «сделаю», — настойчиво поправляет он.

32

Карен

Карета подкатывает к зданию суда. Высокое старинное здание с колоннами внушает страх. Это место пропитано отчаянием и болью тех, чья судьба неминуемо разрушилась в этих красивых стенах. И моя судьба тоже решится здесь.

Хартинг выходит первым. Гордая осанка, расстегнутое пальто, расслабленное лицо. Для него это еще одна поездка в суд. Сколько раз он бывал здесь? Сотни? Тысячи? Для него это обыденное место работы.

— Карен, — он подает мне руку, чтобы помочь сойти.

Я киваю. Кажется, выполнить его просьбу и молчать будет проще, чем я думала. От одного вида здания мое горло пересохло, а мысли в голове превратились в кашу.

— Дыши глубже, — шепчет он, когда я равняюсь с ним.

Вновь кивок.

«Беги. Беги отсюда», — настойчиво кричит подсознание. Наверное, это единственное, что может сформулировать мой паникующий разум.

Но рука небрежно легла на предплечье Хартинга, а ноги послушно зашагали по ступенькам. Его уверенность, его сила дарили мне ту крупицу спокойствия, которая удерживала меня от идиотских поступков.

Через какое-то время приходит облегчение. Хартинг ведет меня сквозь гудящий поток людей: адвокатов в дорогих костюмах с их клиентами, работников газет, охотящихся за сенсациями, суровых жандармов