Синь-камень: лекарство от одиночества - Татьяна Снежко

Яр, Яр, мыйся бело.

Седлай коня,

Езди в поле,

Возьми ключи,

Отомкни землю.

Пусти траву

Зеленую,

Пусти росу

Медвяную —

Дай нам долю

Счастливую[2].

Там, на берегу у леса на опушке, суетились люди, горели костры. Пахло чем-то вкусным, пряным, от голода аж в животе заурчало. Ярик приналег на весла, будто моя жизнь зависела от скорости нашего прибытия.

Мы были уже совсем близко, и я с любопытством разглядывала происходящее на берегу. А там развернулся настоящий праздник! Женщины в длинных расшитых платьях и в цветочных венках накрывали столы и пели. Мужчины в косоворотках кашеварили у костров и носились с какими-то непонятными предметами. Старики и старухи сидели на лавках в компании гармониста.

Среди них я узнала ту бабулю с седыми волосами до пояса и в бандане. Она сидела, вся такая нарядная, в расшитом белом сарафане, словно невеста столетняя и уже никак не Баба-яга, которой была раньше. Рядом с ней сидел домовенок Кузя – не тот из мультфильма, а самый настоящий лохматый дедок. Может, он даже и рыжий. В моей серости этого было не понять.

– Что это за праздник? – поинтересовалась я.

– День Ярилы. Ты что, не знаешь? Встреча бога Весеннего Солнца.

– Ну да, Ярило, кто же его не знает. Особенно я, городская, – пожала плечами я и фыркнула. Ишь ты какой, историк доморощенный!

Ярик улыбнулся.

– Здесь каждый год его празднуют. В самый разгар лета, – пояснил он, будто ничего странного в этом не было.

Я прищурилась и слегка наклонила голову, разглядывая Ярика с недоверием.

В разгар лета? В этом месте календарь живет по своим законам? Или тут время действительно движется быстрее… Неужели я уже целый месяц здесь, в этом странном уголке мира?

Мои мысли оборвались, когда на берегу появились двое мужчин, широкоплечих и сильных, с босыми ногами. Они подняли лодку, будто она ничего не весила, и ловко вытащили ее на сушу.

Баянист, увидев нас, заиграл, и бабульки в один голос заголосили:

Косил сено старичок, косил сено старичок,

Ка-а-сил сено старичок – хрен повесил на сучок!

Буйный ветер поднялся, буйный ветер поднялся,

Б-у-уйный ветер поднялся – хрен с сучка оторвалси!

Распушился – полетел, распушился – полетел,

Ра-а-спушился – полетел и упал, куды хотел![3]

Голоса у них были красивые, лились звонко над поляной вместе с раскатистым эхом. Только вот ничего в этой песне не понятно. «Ка-а-сил сено старичок – хрен повесил на сучок!» – чей хрен, откуда хрен? Ясно, что стихи не Пушкина, и даже не народное «Ой, мороз». Да и ладно. Зато поют красиво, тут уж ничего не скажешь.

– Ярик, ты кого к нам привел? – подскочил дед – домовенок Кузька.

– Это Василиса. Она живет в моем доме.

«Живет в моем доме» – фразочка так себе, неоднозначная и, более того, смущающая.

– Я из Питера приехала, – зачем-то ляпнула я, чтобы сгладить неловкость.

– А, туристка… – Дед хмуро посмотрел на меня из-под густых бровей.

– Она по делу приехала, дед Кузьма.

– Знаю я их дела. Одно у этих девок на уме, – усмехнулся дед. – Ладно уж. Идите за стол.

Вот же ешкин кот! А деда и правда Кузьма зовут. Только чего-то туристов он недолюбливает. Особенно туристок. И с чего мужики думают, что все девушки только и мечтают выйти замуж и других желаний у них нет?

– Ой, гости дорогие, добро пожаловать! – подбежала к нам молодая женщина, схватила меня за руку и шепотом добавила: – За стол в джинсах нельзя. Я и сама люблю джинсы, но тут все только в платьях.

Она затянула меня в ближайшую избушку с резными ставнями, выдала сарафан с рубашкой и представилась Милой. Я быстро переоделась, с нескрываемым любопытством разглядывая сени. Все здесь было деревянное – лавки, покрытые полосами-дорожками, стол и всякая утварь на стене. И настоящая русская печь, и даже горшок в ней стоял. Как в сказке! Еще бы молочные реки и кисельные берега, и я решила бы, что все происходит во сне. А снится мне это из-за переработок и недосыпа.

– Хватит ворон ловить, побежали, – снова потянула меня за руку Мила. Пока переодевалась, узнала, что она с мужем каждый год приезжает к матери на этот праздник. Муж у нее Яромир, один из тех здоровяков, что лодку нашу вытянули. Он самый высокий, и его наряжают богом Ярилой.

– И как оно – быть замужем за богом? – спросила я так, для поддержания разговора.

– А что? Живу как у бога за пазухой, – рассмеялась Мила. – Дети, дом, муж.

– И не скучно? – поинтересовалась я, потому что никогда не понимала женщин без работы и хобби.

– Да ты что! У нас семеро детей. Мне некогда скучать.

Действительно не соскучишься, когда семеро по лавкам. Мы вышли, и Мила усадила меня рядом с Яриком. Длинный стол просто ломился от еды. Вот уж точно, кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро. То там ням-ням, то там сто грамм, на то оно и утро.

Мой кавалер наложил мне в тарелку всего, до чего смог дотянуться, а какая-то старушка принесла мне в железной миске лапшу и вручила деревянную ложку. Я покрутила в руках расписную штуку и зачерпнула юшку. Вот незадача – ложка слишком глубокая, и есть ею оказалось совершенно неудобно. Но такой вкусной лапши в жизни не пробовала. Я налегла на пироги с неизвестной волшебной травой, потом на рыбу, фаршированную какой-то вкуснятиной. Как они готовят такую еду?

– Это божественно, – выдохнула я, запихивая очередной кусок в рот.

– Не лопни, деточка, – рассмеялся Ярик, – а то Боливар не вынесет двоих, – и он кивнул в сторону лодки.

– Внучок, ты почему девушке сурицы не наливаешь? – строго спросила старушка с длинными седыми волосами, всучивая мне в руки деревянную плошку с какой-то мутью. Внучок? Выходит, Яга, которую я встретила в беседке, – бабуля Ярика…

– А я это… не пью, – попыталась я вернуть ей посудину. Не люблю я пить всякий домашний суррогат, кроме дедушкиного отменного вина. – Мне нельзя.

– Ты что, деточка, это же напиток богов! Он готовится на травах с Ярилиной горы, что на вашей стороне, и листьев нашего леса. Пей! – Бабулька подпихивала под дно чашку, и мне пришлось глотнуть. – Сурья – это заговоренное молоко с волшебными травами. Оно очистит твой дух, а чистый дух начнет творить чистую судьбу.

Муть оказалась очень приятной: сладкой, со вкусом ромашки, смородины и