Принцы фейри - Никки Сент Кроу

Вот уж и правда осёл.

Фейское вино словно пьёшь звёзды. Оно мягкое и сладкое, и при этом острое, щекочет скулы.

Когда оно опускается в желудок, внутри всё начинает светиться, потом согреваться, и часть тревоги отступает.

На возвышении, где обычно стоит трон, устроился целый оркестр. Они играют на духовых и лире. Все они феи без крыльев.

Толпа поглощает нас. Феи всегда перебарщивают с нарядами, и сегодняшний вечер — не исключение. Туники, прошитые золотыми нитями. Платья, усыпанные изумрудами, сапфирами и бриллиантами. Одни камни гладкие, словно конфеты, другие огранены так, что режут свет, пока их владельцы танцуют.

Я обшариваю зал взглядом в поисках Динь-Динь, и тут она внезапно появляется, и мой живот скручивает.

— Мои детки! — говорит она и идёт вперёд, с распростёртыми объятиями для своих сыновей.

Баш и Кас замирают рядом друг с другом, но на них сейчас смотрит весь тронный зал. Они позволяют Динь-Динь обнять себя.

— Помню, когда вы были ниже меня ростом, — говорит она и промокает глаза, но всё это фальшь. Динь-Динь способна чувствовать только одну эмоцию за раз, и обычно это ненависть. — Но постойте… — она отступает назад и оглядывает близнецов с головы до ног. — Так не пойдёт. Брауни! Где у нас все брауни? Тилли, где все брауни?!

Брауни мертвы. Потому что я их убил.

К нам подходит королева, толпа расступается перед ней.

— Я уже говорила вам, мама, — произносит Тилли, — у нас сейчас нехватка брауни.

Тилли бросает на меня выразительный взгляд.

— Тогда будь паинькой и отведи своих братьев в их уборную. Я подготовила для них королевские наряды, — щёки Динь вспыхивают ярким золотом её света, когда она смотрит на меня. — Я решила, что у тебя нет для моих мальчиков достойного наряда. Без обид.

Она вкладывает в это все обиды.

— Идёмте за мной, — королева поворачивается к двери.

Близнецы смотрят на меня. Они привыкли спрашивать моего разрешения, но я не знаю, действует ли это правило здесь. Я вообще больше ничего не знаю.

Будто земля уходит из-под ног, а ландшафт меняется прямо у меня на глазах.

— Глаза открыты, — говорю я им, и они кивают и уходят.

Праздник продолжается. Музыканты переходят на быструю фейскую мелодию, и танцоры подхватывают темп, их обутые в мягкие туфельки ноги шепчут по каменному полу.

Динь-Динь появляется у меня сбоку и берет меня под руку.

— Прогуляйся со мной, Питер Пэн.

Краем глаза я замечаю Дарлинг, рвущуюся ко мне, но Вейн останавливает её. Я рад, что у неё есть он. Рад, что он есть у меня.

Сердце бьётся ровно и тяжело, пока Динь ведёт нас сквозь толпу к бару. Она щёлкает пальцами, и фея за стойкой встряхивает шейкер, а потом наливает светящийся розовый коктейль в бокалы в форме желудей. В качестве последнего штриха в каждый добавляют светлячка-пикси, и он жужжит вокруг края бокала, светясь глубоким оранжевым.

Я уже немного пьян от фейского вина, так что игнорирую напиток.

Динь-Динь берёт свой бокал и делает глоток, наблюдая за мной поверх края, пока светлячок-пикси мечется у неё перед носом.

Сердце начинает биться ещё сильнее.

— Помнишь, как мы сидели на берегу лагуны и просили её открыть нам свои тайны? — её крылья складываются за спиной, почти соприкасаясь, и она опирается бедром о стойку бара. — Помнишь секрет, о котором ты спрашивал её снова и снова?

Я сглатываю:

— Я спрашивал её о многом, Динь.

Но я знаю, к какому вопросу она подбирается. Есть одна вещь из прошлого, которую я так и не забыл: ту жажду, от которой я тогда мучился, ту пустоту, которую невозможно было заполнить.

— «Духи Лагуны, — произносит Динь-Динь, передразнивая моего прежнего я, — у меня есть мать?» — она заканчивает заливистым смехом и снова отпивает из бокала. Её ногти накрашены в тот же цвет, что и мой жакет. Платье на ней того же оттенка. Когда мы были детьми, мы шили себе одежду из скелетированных листьев и притворялись, что Неверленд — необитаемый остров, а мы его потерпевшие кораблекрушение дети.

У Динь была мать, которая умерла, а у меня была только дыра там, где она могла бы быть. Остров был нам суррогатной матерью.

Я не хотел тосковать по матери, и поэтому делал вид, что никогда её не хотел, бросаясь с головой в дикость Неверленда, жадный до приключений и свободы, а позже — до власти.

— «Я никогда не хочу взрослеть», — сказал я Динь-Динь.

— «И я тоже», — ответила она.

— «Давай останемся юными навсегда».

Она тогда тоже рассмеялась, тем самым высоким смехом, что звенел, как подвески от ветра.

— «Ладно, Питер», — сказала она.

Эмоция накрывает меня врасплох, а Динь хмурится на меня из-за края бокала.

Глаза режет, и я несколько раз моргаю, отворачиваясь.

— Я узнала ответ на твой вопрос, — говорит она и подходит ближе, понижая голос. — Пока я все эти годы лежала на дне лагуны и слушала, как говорят духи, я услышала их ответ.

Я не хочу знать.

И при этом нет ответа, которого я хотел бы сильнее.

Лирница в группе музыкантов на помосте практически танцует на своём месте, её тело двигается в такт музыке. Толпа собравшихся фейри и людей заполняет воздух смехом и весельем, а мне кажется, будто сердце сжимают и сжимают, пока оно не лопнет.

— Знаешь, что сказали мне духи?

— Нет, Динь, не знаю.

Она хватает светлячка-пикси прямо из его кругового полёта и закидывает себе в рот. Я слышу хруст его крыльев, когда она давит их молярами.

Это просто жук, но меня от этого передёргивает. Знакомая мне Динь-Динь могла быть навязчивой, безумной и временами жестокой, но она никогда не ела светлячков-пикси.

Я выпрямляюсь.

Её губы изгибаются в улыбку.

— «У Питера Пэна когда-то была мать, — говорит она, — и его мать бросила его в лагуну, потому что он был дерзким мальчишкой, не вписывавшимся в свою семью. И мать боялась, что если оставить его, он будет брать и брать, и брать…»

Она делает шаг ближе.

— «…и брать, пока не останется ничего».

Сердце останавливается.

В ушах звенит.

— «И если у младенца была мать, которая попросту его бросила, — продолжает Динь-Динь, — значит, он никак не может быть…»

Мифом. Богом. Особенным.

Она и не обязана это проговаривать. Я и так понимаю, что она подразумевает.

Динь хмурится, глядя на меня:

— Сожалею, что именно мне приходится говорить тебе это, — она отпивает ещё из бокала, затем