Принцы фейри - Никки Сент Кроу

Глаза у неё сразу наливаются влагой, стоит ей услышать нашу старую кличку. Тилли-Вилли, как те жучки-вилли, которых мы находили, застигнутыми в мягких лепестках цветов.

У жуков-вилли яркие пятна на спинке, но ещё и жало. Тилли всегда была готова ужалить за малейшую провинность. Думаю, не стоит удивляться, что она нас изгнала.

— Для тебя — «Ваше Сиятельство», — напоминает она, откидывая плечи назад.

— Как скажешь.

В комнату влетает Каллио, явно торопясь.

— Ваше Величество, — говорит она и кланяется, а затем смотрит на нас.

Изгнанным принцам никаких официальных обращений не полагается, но Динь-Динь пообещала, что наш изгнаннический срок окончен, а в королевском облачении это уже никак не отрицать.

— Ваши Королевские Высочества, — добавляет она и кланяется уже нам.

Я всегда ненавидел всю эту напыщенность, что идёт в комплекте с короной, и находил церемониал вроде официальных приветствий с титулами невыносимо занудным.

Но дело уже не только в приветствии. Это символ того, что всё изменилось.

— Вас ждут в совете, — говорит королеве Каллио.

— Тил, — начинает Баш, — если бы мы могли поговорить ещё хотя бы минутку…

— Может быть, позже, — отвечает она, ломая пальцы перед собой. — Вы оба выглядите очень… красиво, и… я рада, что вы здесь, — добавляет она и поспешно уходит.

Баш тяжело выдыхает.

— Что ты хотел ей сказать?

— Хотел попытаться вбить ей немного здравого смысла.

— Пустая трата воздуха, — я становлюсь перед высоким позолоченным зеркалом в полный рост и выпрямляю золотую брошь на воротнике.

Он подходит сзади и отбрасывает мои руки, отстёгивает брошь, чтобы убедиться, что она приколота ровно:

— Впрочем, может, оно и к лучшему, что она нас оставила. Идеальный шанс сходить в хранилище, — он многозначительно дёргает бровями.

— Никакого ёбаного балагана, — говорю я ему.

Он отдаёт мне честь, но я-то знаю, что для этого ублюдка это ничего не значит.

Мы ждём несколько минут, просто чтобы убедиться, что Тилли не вернётся по какой-нибудь причине. Когда мы выглядываем из примерочной, обнаруживаем, что длинный коридор по обе стороны пуст.

— Чисто, — шепчет Баш и выскальзывает наружу.

Мы снова мальчишки, крадущиеся по дворцу с какой-то тайной миссией.

Наши шаги звучат едва слышно по булыжнику, пока мы идём по коридору и потом сворачиваем налево. Хотя прошло уже много лет с тех пор, как мы были здесь в последний раз, мы помним каждый поворот в этих широких арочных переходах, знаем, куда ведёт каждая закрытая дверь и какие секреты могут скрываться за толстой, стянутой полосами древесиной.

Светящиеся фонари образуют на каменном полу островки света, пока мы продвигаемся всё глубже и глубже в королевское крыло, проходя мимо длинного ряда написанных маслом портретов давно умерших предков в парадных нарядах: кто-то мрачный, кто-то властный, у кого-то в глазах пляшет искорка, будто они изо всех сил старались не рассмеяться.

Мы проходим ещё один коридор справа, который ведёт в лазарет и аптекарскую, и тут Баш останавливается в проёме.

— Что ты делаешь? — шёпотом-почти-криком спрашиваю я.

— Ну… было бы преступлением не испробовать на Дарлинг бутылочку фейской смазки. Верно?

— Баш, — я наклоняю голову, одаривая его своим лучшим взглядом «только попробуй всё испортить».

Он, пятясь, идёт по коридору, улыбаясь мне.

— Баш!

— Это займёт всего секунду! — он разворачивается и трусцой убегает по коридору, проскальзывая через несколько квадратных пятен рассеянного лунного света, льющегося через стену окон с видом на сад внизу. Его смех разносится эхом.

— Да ёбааааанный в рот, — бормочу я и прихрамывающим бегом пускаюсь за ним.

Когда мы жили во дворце, аптекарскую вела зелёная фея по имени Мид. Она была знающей женщиной, гораздо моложе Наны, но могла часами и часами слушать истории Наны и её советы о том, как собирать и создавать настойки, мази и магические масла.

Мне Мид нравилась, даже несмотря на то, что она боготворила Нану и иногда полностью занимала всё её время.

Мы с Башем всегда были жадными до внимания бабушки. От матери с отцом мы его почти не получали, так что приходилось искать его в другом месте. Нана всегда была готова нас терпеть, даже когда мы вели себя как ублюдки, но у неё была своя жизнь, помимо нас, и она вовсе не стеснялась говорить нам убираться восвояси.

Мы находим аптекарскую тихой и тёмной. Если Мид до сих пор тут управляет, то, уверен, сейчас она на празднике и наслаждается передышкой.

Комната в точности такая, как я её помнил: слева — «садовое» окно, на его полках теснится множество маленьких горшочков с цветами и травами. В центре стоит длинный рабочий стол, деревянное основание у него основательно потёрто, а мраморная крышка в пятнах, но до сих пор гладкая на ощупь.

Справа — стеллаж за стеллажом, уставленные янтарными стеклянными бутылочками.

Баш проводит пальцами по этикеткам, выискивая фейскую смазку.

Я подхожу к рабочему столу и срываю бледно-голубой цветок с пересаженной незабудки. Нана называла их мышиными ушками.

— Хочешь, скажу кое-что странное? — спрашиваю я брата.

Он продолжает перебирать бутылки:

— Давай.

— Я забыл, как выглядела Нана.

Баш прекращает поиски. Хмурится, глядя на меня через плечо:

— Знаешь… я, по правде, тоже не особо помню. Как будто вижу её у себя в голове, когда думаю о ней, но черты лица размытые, неразличимые, — он смеётся. — А голос слышу отчётливо, как будто она рядом. «Вы, может, и принцы, но рядом с моими ушами будете вести себя как джентльмены».

Я тоже смеюсь:

— «Если хочешь научиться обуздывать настоящую силу, выращивай помидоры!»

Брат разворачивается и скрещивает руки на груди:

— Интересно, почему она так ни разу и не позировала для портрета? Не могу вспомнить ни одного её изображения. Зато у Динь-Динь было с десяток картин. Куда ни поверни, всюду мать, написанная мазками кисти.

Я думаю о контрасте между моей бабушкой и матерью и с трудом свыкаюсь с тем, что мы с братом как будто точка их пересечения. В нас поровну Динь-Динь и Наны, двух совершенно разных женщин.

Я раздавливаю лепестки цветка между пальцами, и масло впитывается в кожу. Незабудки обычно дарят тому, кого любишь. Это обещание, напоминание. Не забывай меня.

Но что, если забываешь себя? Тем, кем был, и тем, кем хотел стать?

Что, если ты думал, что знаешь, чего хочешь, а в итоге оказалось, что ты наощупь продирался во тьме, гнался за тем, что, когда наконец получил, уже не казалось таким уж важным?

Сделает ли возвращение крыльев меня снова целым?

Я