Нефритовое бюро непризнанных чувств - Виктор Алеветдинов

— Семейная привязанность к одежде, — записал чиновник. — Ещё?

— Любовь к печатям. Желание оформить даже дыхание. Договор о лапше. Способность находить запятые, когда рядом рушится жизнь. Привычка приходить раньше и делать вид, что это точность, а не тревога.

Вэй резко посмотрел на неё. Сяо-Лань замолчала.

— Последнее похоже не на отвращение, а на понимание.

— Неправда.

— Отрицание внесено. Почему вы не можете состоять в браке?

— Потому что не хотим, — сказали они одновременно.

— Синхронность.

— Случайность, — сказал Вэй.

— Привычка, — сказала Сяо-Лань.

— Опасно. Если Ли Сяо-Лань попадёт в опасность, что сделает Вэй Жэнь?

— Предотвращу ущерб.

— Если Вэй Жэнь попадёт в опасность?

— Сначала скажу, что он сам виноват. Потом вытащу.

— Почему?

— Потому что иначе кто будет неправильно запрещать лапшу?

Чиновник отложил кисть.

— Вы выглядите не как люди, которые ненавидят друг друга, а как супруги на пятнадцатом году брака, у которых просто ещё не было свадьбы.

— Нет, — сказал Вэй.

— Категорически нет, — сказала Сяо-Лань.

— Опять синхронно.

Вэй положил на стойку договор об отсутствии романтических последствий.

— Небо уже поставило «сомнительно», — сказал чиновник. — Я не спорю с Небом до обеда.

Сяо-Лань наклонилась к окну.

— Мы не пара. Нам нужно попасть на Фестиваль, раскрыть дело о поддельных признаниях, снять знак с его ладони, спасти моё бюро и не дать Безымянному Свату превратить город в удобную кашу. Брак в этот список не входит.

— Убедительно. Но для ненависти не подходит. Вы перечислили общее дело.

Он достал печать.

— Во взаимной ненависти отказать.

Печать опустилась на заявление. Красный оттиск вспыхнул:

«Совместимы в конфликте».

Вэй прочитал дважды.

— Такого штампа нет в утверждённом перечне.

— После Фестиваля появляется всё.

— Мы будем обжаловать.

— Обжалуйте вместе.

Сяо-Лань рассмеялась — устало, зло, почти искренне.

— Поздравляю, инспектор. Наша ненависть не прошла проверку качества.

Вэй свернул документы.

— Процедура проведена с нарушениями.

— Конечно. Это чиновник, Небо, Книга и моя привычка замечать ваши тревожные рукава.

— Мои рукава не тревожные.

Чиновник негромко кашлянул.

— Вот видите? Совместимы.

Вэй вышел первым, но из-за ленты остановился через два шага.

— Не говорите.

— Что именно?

— Ничего. Особенно про пятнадцатый год брака.

Через три шага она добавила:

— Но для пятнадцатого года вы неплохо сохранились.

Это была чрезвычайная нелепость.

Вечером они сидели у реки: возвращаться в бюро после провала взаимной ненависти оказалось труднее, чем идти дальше. Юйлань шумел за спиной, мальчишки бросали в воду бумажные лодочки с желаниями, которые быстро намокали и становились честнее.

Сяо-Лань сидела на каменном бортике. Вэй устроился рядом — достаточно близко, чтобы ленты не звенели, и достаточно далеко, чтобы оба могли считать это случайностью архитектуры.

Печать «совместимы в конфликте» лежала между ними на заявлении.

— Очень оскорбительный документ, — сказала Сяо-Лань.

— Он будет обжалован.

— Вы правда не умеете принимать поражение.

— Неверное решение не становится поражением из-за печати.

— Скажите это двум тысячам забытых невест.

Она пожалела сразу.

Вэй не ответил. Вода плеснула о камень.

— Я не должна была.

— Должны были.

— Не облегчайте мне вину. Это раздражает.

— Я не облегчаю. Вы сказали правду.

— Правда тоже умеет бить ниже рёбер.

— Да.

Сяо-Лань замолчала. За упрямством Вэя стоял страх ошибиться так, чтобы пострадал тот, кто пришёл за защитой.

— Почему вы стали чиновником?

Вэй долго смотрел на воду.

— Из-за матери. До моего рождения семья настояла на её брачном договоре. Муж был подходящий: родословная чистая, имущество устойчивое, характер умеренный. Всё оформлено правильно.

— Ваш отец?

— Нет. Первый муж.

Он говорил ровно, но Сяо-Лань слышала в этой ровности закрытую изнутри дверь.

— Он получил от неё обещание верности и послушания. Формально добровольное, фактически — под давлением семьи. Когда она попыталась расторгнуть договор, Палата признала прежнее согласие действительным. Ей пришлось доказывать, что страх не был согласием.

— Доказала?

— Через три года.

Сяо-Лань закрыла глаза. Три года — достаточно, чтобы сердце устало и поверило в собственную вину.

— Что потом?

— Она ушла. Встретила моего отца: писца в провинциальной управе, небогатого и неподходящего. Но он первым спросил, чего хочет она, а не её семья.

— Мать говорила, что закон спас её чересчур поздно, но всё-таки спас. Без закона первый муж оставил бы её у себя, семья вернула бы обратно, соседи сказали бы терпеть. Только печать и решение суда дали ей право уйти.

— Поэтому вы верите в форму.

— Да. Верил. Нет, верю. Просто теперь видел, что та же форма могла удержать других.

Злость Сяо-Лань не исчезла — стала точнее.

— Вы боитесь, что если закон окажется грязным, то спасение вашей матери тоже станет ложью.

Он резко повернул голову. Она ждала возражения, но Вэй молчал. Это было его честностью.

— Я не хотела…

— Хотели.

— Да. Хотела. Но не так.

— Вы часто бьёте точно, а потом жалеете о глубине.

— А вы часто говорите как протокол, а потом оказывается, что под ним человек.

— Это обвинение?

— Пока наблюдение.

Вэй посмотрел на реку.

— Мать умерла, когда мне было шестнадцать. Отец сказал: её пугали не чувства, а обещания, которые нельзя забрать назад. Я решил делать обещания точными, чтобы никто не мог использовать чужое «да», сказанное от страха.

Сяо-Лань долго молчала.

— Хорошее решение.

Он взглянул с недоверием.

— Вы не добавите, что оно превратило меня в человека, который боится лапши после заката?

— Добавлю завтра. Сегодня насмешки закончились.

Краешек его рта едва дрогнул. Не улыбка, но предвестие.

Сяо-Лань отвернулась к воде — и увидела свет.

Сначала он казался отражением фонаря. Потом поднялся против течения: серебряная фраза, за ней вторая, третья, десятая. Они плыли, как бумажные рыбки, но вода их не размывала.

Вэй уже стоял.

— Что это?

Ближайшая фраза повернулась:

«Я боялась сказать, что не хочу быть хорошей дочерью ценой своей жизни».

Другая:

«Я любил тебя до договора, но после печати забыл, как это было».

Третья:

«Не отдавай моё нет».

Река засветилась. Сотни фраз поднимались из глубины и тянулись к мосту, где сгорели бумажные сваты.

В ушах Сяо-Лань зазвенели невидимые цикады — не от лжи, а от чересчур долгого молчания, которое наконец