Жена дракона. Ты не поверил мне дважды! - Кристина Юрьевна Юраш

class="p1">Я посмотрела на зеркало, лежащее на полу. В его трещинах — осколках, если присмотреться, можно было увидеть мое отражение. Искаженное. Раздробленное.

Но я увидела не Ливию.

Я увидела Эрисалию. Ту, что лежит в мраморном склепе, запертая навечно. Ту, которую предали. Ту, которая любила до последнего вздоха.

И я поняла страшную вещь.

Смерть не освободила меня.

Я закрыла лицо руками и заплакала. Не тихо, как подобает леди. А громко, некрасиво, всхлипывая и задыхаясь, как простая девушка из низов, у которой отобрали последнюю надежду.

— Да полно вам рыдать… Знаете, милая. Что бы ни случилось в вашей жизни, сама жизнь является величайшим даром! У многих ее нет. А вы живы, здоровы, молоды, сильны. У вас сильный организм, раз сумел пережить такое. Просто поверьте мне. Я уверен, что раз смерть вас не взяла, то вам предстоит прожить долгую и счастливую жизнь… Крепитесь, дитя мое. А мне, кажется, пора. Слышите, колокольчик звонит. Кого-то привезли… А вы вспоминайте и готовьтесь к выписке. Больница существует на пожертвования, поэтому у нас не так много свободных коек.

Доктор молча вышел из комнаты, оставив меня одну.

За дверью слышались шаги других пациентов. Кашель. Стоны. Жизнь продолжалась. Грубая, грязная, настоящая жизнь.

А я сидела на краю продавленной кровати, сжимая в руках чужие, шершавые пальцы, и пыталась вспомнить, как дышать в мире, где меня больше нет.

Глава 45

Я не спала всю ночь.

Лежала на жестком, продавленном матрасе, глядя в низкий, треснувший потолок, и снова и снова прокручивала в голове одну и ту же заевшую пластинку мыслей.

Эрисалия Гарзар умерла.

Ливия Коллет жива.

Нет. Это невозможно!

Неправильно. Несправедливо до тошноты.

Но именно это спокойным, будничным тоном говорил доктор. И именно это безжалостно показывало тусклое стекло зеркала, которое мне оставили на серой старой разваливающейся тумбочке.

Я перевернулась на бок, чувствуя, как пружины кровати жалобно скрипят, и посмотрела на свои руки, лежащие на грубом одеяле.

Чужие.

До сих пор чужие. Они настолько сухие, что цепляются буквально за всё: за одеяло, за подушку, за простынь. И это чувство меня ужасно раздражало. Иногда я плевала на них, чтобы хоть ненадолго почувствовать облегчение. Казалось, кожа на них вот-вот лопнет. Им срочно нужен крем! Хоть какой-нибудь. Хоть самый дешевый!

Вчера я изучала их почти час, водя по ним взглядом, как по карте незнакомой, враждебной страны. Каждый палец с обломанными неровными ногтями. Каждый мелкий шрам, пересекающий тыльную сторону ладони. Каждую глубокую линию на коже, огрубевшей от тяжелой работы и дешевого щелока.

Я словно надеялась, что если смотреть достаточно долго, реальность дрогнет, и я найду доказательство того, что всё это — чудовищная ошибка, магическая иллюзия, чья-то злая шутка.

Но доказательств не было.

Только одно.

Бледный, едва заметный след на безымянном пальце левой руки. Кольцевая дорожка, где кожа была чуть светлее и глаже. Здесь было кольцо. Я была замужем или помолвлена.

Я провела по этому месту кончиком указательного пальца. Кожа была шершавой. Кольца не было. Но оно оставило след, значит, его носили постоянно.

И внезапно, словно кто-то дернул за невидимую нить в моей памяти, я вспомнила разговор слуг.

Еще тогда, когда я была призраком. Когда летала по коридорам родного дома, и никто меня не видел, не слышал, не замечал.

— Говорят, жених бросил ее накануне свадьбы, — шептал лакей, протирая пыль с перил.

— Вот она и спятила, — фыркала горничная. — Дом подожгла.

— Да не только свой! Там полквартала чуть не сгорело! Стража еле воду нашла.

— Безумная прачка.

Безумная прачка.

Я закрыла глаза, и темнота за веками вспыхнула багровыми отблесками того самого пожара.

Ливия Коллет.

Безумная прачка.

Жених.

Кольцо.

Всё складывалось слишком хорошо. Слишком логично. Слишком страшно.

Сердце — это слабое, торопливое сердце Ливии — забилось быстрее, ударяя в ребра, словно птица, попавшая в силки.

Но они тогда не называли ее имени. А что, если это не Ливия Коллет?

Глава 46

Я старалась не поддаваться панике. Ей можно было поддаваться сколько угодно, но от этого становилось только больнее в груди. Мне казалось, что у Ливии очень слабое сердце. И симптомы были мне немного знакомы еще по той, прежней жизни. «Послушай! У тебя слабое сердце. Не надо так перетруждаться!», — слышался голос матери. Двор, соседская машина паркуется под окнами, голубь ходит по подоконнику, на сковородке что-то жарится. «А кто за меня кредиты заплатит? Ипотека сама себя не оплатит!», — ворчала я.

Столько планов, столько всего было тогда в моей голове. Получается, жизнь дала мне третий шанс.

Наверное, нужно думать об этом. Третий шанс! Покажите мне человека, которому дают три шанса?

Эта мысль меня успокоила. Немного.

Теперь нужно решать, что делать дальше.

Если я снова сяду на эту кровать и скажу доктору, что я Эрисалия Гарзар, жена герцога, что мое тело лежит в фамильном склепе, а душа по ошибке вселилась в эту девушку…

Что будет дальше?

Я вспомнила истории, которые шепотом рассказывали в нижних коридорам дворца. Старые. Жуткие. О людях, которые слышали голоса. Которые видели умерших родственников. Которые с пеной у рта называли себя королями, пророками и героями древности.

Их не лечили. Их увозили.

В специальные лечебницы за чертой города. В места, откуда доносятся только крики по ночам. Оттуда уже никто не возвращался. Никогда.

Я резко села на кровати, отбросив одеяло. Холодный утренний воздух обжег кожу, но я почти не почувствовала его.

Нет.

Туда я не поеду! Не хочу тратить свой третий шанс на бесполезные крики и вопли в застенках лечебницы, куда свозят неугодных родственников!

Ни за что. Я лучше умру снова, чем позволю запереть себя в клетке для сумасшедших, где мой крик о правде сочтут лишь очередным симптомом безумия.

Мне нужно попасть домой.

Домой.

К Ильмаару.

Он увидит меня. Посмотрит в эти чужие глаза, но узнает мою душу. Он поговорит со мной. И все поймет. Обязательно поймет. Ведь это же он. Мой муж. Мужчина, который клялся мне в верности. Муж не может не узнать свою жену!

Дверь палаты со скрипом отворилась.

В комнату вошел доктор. Его седые волосы были аккуратно зачесаны, а в руках он держал свой неизменный блокнот.

— Доброе утро, Ливия, — произнес он мягко, с той самой профессиональной, обезоруживающей добротой, которая теперь казалась мне издевкой.

Я стиснула зубы, чувствуя, как желваки играют под кожей.

Ливия.

Пока что придется привыкнуть. Придется проглотить это имя, как горькую