Графиня Справедливая - Галина Дмитриевна Гончарова

— Есть одна, ваше высокопревосходительство.

— И какая же?

Просьбы о деньгах, чинах, званиях Потемкина не удивили бы. Но Наполеон сказал совсем другое.

— Вижу свою дальнейшую жизнь и карьеру только в Российской Империи, ваше высокопревосходительство. Умоляю… хочу перейти в подданство ее императорского величества.

Потемкин расслабился.

Что уж…

Когда ТВОЙ личный герой — гражданин другой страны, неловко чуточку получается. Надо было думать, как ему подданство предложить. Но ежели сам просит — надо брать!

— Таким как ты, капитан, у нас всегда рады. Служи, хочу тебя успеть еще в этой кампании полковником поздравить. В Канцелярию опекунства я сам отпишу. *

*- согласно манифесту Екатерины 2й от 22.07.1763 года. А насчет роста в чинах — так Генри Шрапнель за свое изобретение за год с капитана вырос до подполковника, а потом и генералом стал. Прим. авт.

— Благодарю вас, ваше высокопревосходительство! Отслужу!

— Служи, награда последует. Если кто из твоей родни тоже захочет, список дай.

Наполеон поклонился и был отпущен восвояси. Потемкин поглядел на Дерфельдена.

— Расскажи мне потом подробнее о мальчике, Виллим Христофорыч. А пока — продолжим.

Суворов промолчал.

Правда… кому ж понравится, когда вот так, в твоей дивизии, и помимо тебя что-то происходит? Но на Наполеоне чего сердиться? Что он смог бы возразить генералу?

Да ничего!

А раз так…

Все равно отношения между Суворовым и Потемкиным никогда особо не складывались. Двум сильным личностям вообще сложно уживаться в одной клетке.

Глава 5

* * *

— Что ты о мальчишке знаешь, Виллим?

Наедине Потемкин не стеснялся спрашивать, да и разговаривали генералы чуточку иначе. Не то, чтобы они сильно ладили, но друг друга ценили, а это главное.

— Мальчик, по-моему, из дворянского рода. Он не уточнял, просто сказал, что род его очень древний, как отца, там и матери, кажется, связаны с кем-то из италийских князей.

— Ага. Это я учту, — кивнул Потемкин.

Так-то Наполеон и сам дворянство может получить, и личное, и потомственное, но… если он УЖЕ из дворян, дело упрощается.

— Отец его хотел для второго сына военную карьеру, семья у них не слишком богатая. Он учился в Парижской военной академии, окончил ее… он не француз, а с Корсики. И к нему не слишком хорошо относились. Потому он решил завербоваться в Россию.

— Повезло, — прокомментировал Потемкин. — Еще что?

— Отец у него умер. Семья вроде как, решила все продать и переехать в Россию, жить дальше.

— Еще лучше.

— Вроде как у них тут какие-то старые друзья есть, они и подсказали, и помогли переехать.

— Не знаешь, кто именно?

— Не спрашивал. Но письма он им писал, это было.

Потемкин кивнул.

Ну, ежели нужный человек УЖЕ с Россией связан, так чего ж плохого? Пусть и живет, и служит… кстати! Можно с матушкой императрицей поговорить, вот эти, отвоеванные земли все равно после войны заселять придется, пусть она тут, на окраине империи, маленькое поместье Бонапарту пожалует. Поди, заслужит мальчик!

Уже заслужил!

А что отслужит так и без сомнения!

— В службе прилежен, со снарядами своими всю зиму сидел, думал, прикидывал, и так, и этак. Сам, на свои деньги испытывал… ко мне пришел, только когда получилось у него все. И то, случайно оказалось.

Про случай с опоздавшей батареей Потемкин выслушал с удовольствием.

— Ишь ты. Налетели!

— Как турки налетели, так и полегли. А князь Шаховский пользу в снаряде усмотрел и мне честь по чести представил.

— И его награжу, не обижу, — пообещал Потемкин. — Ну что, готовимся бить врага?

— Как прикажешь, Григорий Александрович. Прикажешь бить — разобьем.

— Что еще про мальчика скажешь?

— Я к нему два раза прислушался, светлейший. И не пожалел. Ежели мне поверишь… перед нами прирожденный военный. Для него война, как дом родной, ему волю дать не страшно.

Потемкин задумчиво кивнул. Ну, коли так…

Дадим и волю, и турок для испытаний…

Война впереди. Может, с этими снарядами, и вправду, легче воевать будет?

А австрийцам — шиш без масла!

— Сам он с австрияками или еще кем пообщаться не рвался? Нам бы пока секрет снарядов придержать, генерал. Хоть до конца этой войны!

Дерфельден качнул головой.

— Нет. Я кое с кем поговорил, приглядывают за ним, но Бонапарте больше делом занят. Снаряд же сделать — полдела, а вот выстрелить им правильно, да попасть… хороший артиллерист. Повезло нам.

Насколько им повезло, генералы так и не узнали.

Но прошение Потемкин отправил в тот же день, да и Екатерине отписал. Таких — надо брать! Франции не надобен? Так нам пригодится! А вы и дальше лягушек ловите! Ква на вас!

* * *

Во Франции было не до героев и не до лягушек.

Мария-Антуанетта рыдала так, что врачи опасались и за ее здоровье. И был повод!

Смерть сына.

Маленький Людовик Жозеф скончался четвертого июня. Туберкулез — действительно приговор. Тем более, для маленьких детей. Тем более, когда лечат кровопусканием.

Врачи старались, применяли самые передовые методы и делали, что могли. Но болезнь оказалась сильнее.

Людовик Шестнадцатый слег в постель.

О короле можно было сказать многое, и не все лестное, но сына он любил. Обожал безмерно, и смерть мальчика ударила по нему не хуже, чем топор палача.

Лекари напоили его опиумом и уложили в кровать. К Марии-Антуанетте он не пошел, переживая свое горе — сам. В последнее время супруга слегка отдалилась от мужа, впрочем, это бывало и ранее.

Мария-Антуанетта кружилась в вихре развлечений, балов, она пыталась не думать о плохом…

Умом король ее понимал. Только вот ему это не помогало.

А тем временем…

— Видишь, Мария, все сбывается, что она предсказала. И народ волнуется, и смерть сына может их подтолкнуть.

— Вижу.

Мария-Антуанетта вытерла слезинку.

Она бы выла и по полу каталась от душевной боли, но… но если все правда, плакать было некогда. Надо было искать пути к спасению!

Мария де Ламбаль протянула ей платок.

— Дети найдены, дорогая мадам.

Мария-Антуанетта вытерла слезинку вовсе уж зло и кивнула.

Все правильно.

Первое, что ей пришло в голову — подменить детей. Для этого были найдены девочка и мальчик подходящего возраста, отмыты и поселены в доме Ферзена. Во дворце нельзя — слуги.

Потом заговорщики передумали. Становилось ясно — слишком уж серьезные силы замешаны. У них не