Исключение из правил - Татьяна Берест

когда солнце уже вовсю бьет в окна. Спускаюсь на первый этаж — в огромном доме тишина. На кухне варю себе крепкий кофе, заставляю проглотить пару тостов, просто чтобы закинуть в организм топливо. Внутри всё еще саднит и тянет от мыслей. Беру чашку и выхожу на задний двор.

На детской площадке с визгом носится Ева. В плетеных креслах расположилось семейство: Азам с ребенком на руках, Наиль и его жена.

Подхожу ближе.

— Всем добрый день.

Азам что-то неразборчиво бурчит себе под нос.

«Ясно. Старая гвардия еще дуется».

Наиль поднимает на меня глаза. Взгляд у него такой тяжелый, что им можно бетонные плиты крошить или людей заживо закапывать.

— Привет. Знакомься, это Катя. Моя жена, — рокочет он спокойно, прижимая к себе хрупкую девушку и собственнически поглаживая ее по плечу.

— Приятно познакомиться, я Алиса, — киваю ей. Катя открыто и тепло улыбается в ответ.

Падаю в свободное кресло, закидываю ногу на ногу и принимаюсь за выжидание. Стратегия у меня простая: моя «жертва», как вернется домой, первым делом пойдет искать Еву. А значит, дичь сама выйдет прямо на охотника.

Азам тем временем совершенно с медвежьей нежностью тискает внучку. Поднимает глаза на старшего сына.

— Надо больше внуков, Наиль. Мало.

Катя тихо прыскает в ладошку. Наиль тяжело вздыхает, перехватывает жену поудобнее.

— Ты моей женщине дай выдохнуть сначала, отец, — говорит он ровным тоном. — Иди Лейлу тряси на пополнение, она еще план не сдала. А мы свой долг пока выполнили.

Азам цокает языком, осторожно прижимая к груди внучку.

— Э-э, молодежь… Таких сладких людей делать не хотят, — ворчит он, зарываясь носом в детскую макушку.

Катя открыто смеется.

— Азам-ага, ну куда Вам еще? У вас не семья, а какая-то секта свидетелей демографии, честное слово! «Принесите нам больше внуков во имя клана!»

Тут на подлокотник дедовского кресла карабкается Ева.

— А я бы тоже хотела братика! — заявляет она звонко. — Или сестренку! Чтобы играть.

Наиль хрипло усмехается.

— Ну, это тебе, мелкая, придется долго ждать. Твоего отца в ЗАГС если только под дулом автомата затащат. И то, он скорее конвоиров положит, чем распишется.

«Ох, как же ты ошибаешься, дорогой деверь. Я в него уже вцепилась. Хрен он теперь от меня куда денется».

Случайно ловлю взгляд Азама поверх детской головы.

— Ну, почему же положит, сын? — тянет он философски. — Найдется какая-нибудь совсем отбитая на всю голову. Которая просто придет, сама к нему в кровать залезет, по столу кулаком стукнет — и всё, приплыл Фарид. Против лома-то приема нет...

Он смотрит на меня и едва заметно, лукаво щурится.

«Ага. Свёкр всё просек. И, кажется, уже делает ставки на мою победу».

Время идет. Уже и тетя Маша вернулась, перехватив разомлевшую внучку, а я всё сижу и выжидаю.

Воздух на заднем дворе неуловимо меняется. Становится плотным и начинает искрить.

— Папочка! — звонко вопит Ева.

Она срывается с места и летит к Фариду. А я в этот момент просто сдыхаю. Заживо. Потому что до истерики хочу сорваться с кресла и броситься ему на шею точно так же. Запрыгнуть, обхватить бедрами и никуда не отпускать.

Фарид ловит дочь на лету. Легко подкидывает, надежно удерживая на своих мощных предплечьях. На его всегда суровом лице расцветает теплая улыбка. А в черных глазах сейчас столько неподдельного света, что можно ослепнуть.

Он идет к нам. Возле меня пустует огромное кресло, но Фарид спокойно проходит мимо и садится рядом с тетей Машей. Откидывается на спинку, устраивая Еву у себя на коленях.

— Ну что, как твое горло, принцесса? — рокочет он своим вибрирующим басом. — Я тут без тебя чуть с ума не сошел.

Смотрю на него во все глаза. Отчаянно, жадно. И не получаю в ответ ничего. Ни единого встречного взгляда. Ни короткого, дежурного кивка. Ни-че-го.

Хочется подорваться с места, вцепиться ногтями в эти его широкие плечи, безжалостно трясти и орать ему в лицо: «Посмотри на меня! Пожалуйста, просто посмотри!»

Беседа течет своим чередом. Фарид ровным голосом разговаривает с отцом, отвечает Наилю, что-то обсуждает с Машей. А на меня — даже не косит глаз. Будто меня здесь нет. Будто я пустое место.

Я стою на самом краю. На той грани, откуда живыми не возвращаются, откуда потом только с понятыми достают. Чувствую, как пальцы уже трясутся, а к горлу подкатывает истеричный ком. Еще секунда — и я сорвусь в крик прямо здесь, при всех.

Осторожн встаю с кресла.

— Душевная у вас компания, — произношу ровно. — Но я пойду. Отдыхайте.

Разворачиваюсь и ухожу в дом. Поднимаюсь в свою комнату. Плотно закрываю дверь, падаю на кровать, сцепляю пальцы на подушке и пытаюсь дышать. Вдыхать и выдыхать, пока грудную клетку разрывает на куски.

Господи, мне бы хватило просто взгляда. Одного теплого мазка по лицу, чтобы знать, что всё это было не зря.

Время идет. За окном сгущаются сумерки, комната тонет в темноте. Отворачиваюсь на бок, сворачиваясь в позу эмбриона.

Я так дьявольски устала. Устала ждать, пробивать лбом стену, чего-то добиваться и по-идиотски верить…

Тихий щелчок дверного замка бьет по нервам. Спиной, кожей, каждой волосинкой чувствую, как он заходит. Матрас тяжело прогибается под его огромным весом. Не повернусь. Ни за что на него не посмотрю. Приперся под покровом ночи, как к безотказной любовнице...

Тишину комнаты разрезают чистые аккорды.

Перестаю дышать. Боже. Он пришел с гитарой. Он держит ее этими своими ручищами, которыми еще утром вытряхивал из меня душу.

Лежу, замерев, боясь спугнуть этот момент, и слушаю.

Пустынной улицей вдвоём, с тобой куда-то мы идём,

Я курю, а ты конфеты ешь.

И светят фонари давно, ты говоришь: «Пойдём в кино»,

А я тебя зову в кабак, конечно.

М-м-м, восьмиклассница-а-а…

М-м-м…

Он поет, а я сдыхаю. Натурально умираю от этого хриплого, глубокого голоса. Даже в самых смелых фантазиях не могла о таком мечтать.

Фарид — и гитара.

Медленно поворачиваюсь к нему. Он полулежит на покрывале, привалившись плечами к изголовью. Гитара покоится на его животе. Фарид смотрит на меня невыносимо тяжело, темно, прожигая насквозь.

С трудом сглатываю вставший в горле ком.

— И кто тут у нас восьмиклассница? — хриплю едва слышно. — Я, что ли?

Фарид медленно, лениво ухмыляется.

— Угу.

Тяжело выдыхаю.

— Сам сочинил?

Уголок его губ снова дергается вверх.

— Конечно, — рокочет он с серьезным лицом. — Цой жив. Просто сильно загорел и отрастил щетину.

Медленно провожу ладонью по его огромной руке. Пальцы скользят по напряженным мышцам предплечья.

— Ты мог хотя бы раз на