Конгруэнт - Вероника Десмонд

глубокий вдох, щекоча дыханием мою шею – прямо возле бьющейся сонной артерии. Впервые я слышу подобие эмоции в вечно холодном голосе, это злость. – Думаешь, мне это нравится? Думаешь, мне нравится, что ты залезла в мою голову?

Меня трясет от его близости, от его запаха, даже от его чертового раздраженного тона. Спустя паузу я выдавливаю глухие слова:

– Значит, когда я тебе наскучу, ты меня отпустишь?

Холодные пальцы берут меня за подбородок и приподнимают голову так, что я вынуждена выдерживать его взгляд.

– Надейся, Изабелла. В конце концов надежда – единственное, что у тебя есть.

Я достаю из аптечного пакета мятные леденцы от кашля и кладу их на язык, чувствуя, как тепло медленно высасывается из меня рядом сидящим мужчиной. В машине тихо работает обогреватель, резкие капли дождя стучат по стеклу. Уже светлеет, и Париж становится каменным, тяжелым, как страницы Гюго: собор, горбун, лица, смотрящие в пустоту, и где-то рядом, сгорбившись, ходит Квазимодо.

Он привез меня в чертову Францию.

Европейский дом Чона Рейвенскрофта находится в часе езды от «Ле Бурже»[21], но перед тем как мы отправились в поместье, он припарковал свою машину недалеко от бульвара Осман и попросил подождать. Через полчаса вернулся с коробкой из Galeries Lafayette, затем передал ключи от Ferrari высокому незнакомцу и посадил меня в машину бизнес-класса с личным водителем, который действовал мне на нервы.

Разглядывая роскошные дома, я машинально лезу в карман, чтобы нащупать новый ингалятор:

– Прекрати пялиться. Это невыносимо раздражает.

Я слышу щелчок зажигалки и звук открывающегося окна, чувствую легкий запах табачного дыма. Его голос тихий, до сих пор высокомерный, с тяжелым привкусом насмешки:

– Офелия, о радость, помяни мои грехи в своих молитвах[22].

– Не надо. – Я поворачиваюсь.

– Не надо что?

У меня громко забилось сердце. Я чувствую, как мир стремительно окрашивается в красный, принося за собой разрушение и смерть. Ненормально длинные пальцы Чона продолжают направлять карандаш, пока он рисует мое лицо в своем большом блокноте.

– К чему все это? – Водитель нас слышит, но мне плевать. Я взмахиваю руками и чувствую себя дурой, потому что зашла только в аптеку и не купила хотя бы карманный нож во время его отсутствия. – Портреты, взгляды, Шекспир. Ты хотел убить меня, помнишь? И что, черт побери, мы делаем в Париже?

Правая рука подносит сигарету ко рту, он делает затяжку.

Онамбидекстр[23]. Я хмурюсь. Почему этого факта нет в моих собранных о нем материалах?

– Ты проведешь со мной пару дней. Я буду работать, ты будешь рядом. Это все.

– Я еще не сказала «да».

– Я не спрашивал твоего разрешения. Но думаю, ты уже поняла, как тебе стоит себя вести, если хочешь, чтобы Мириам Ашборн не оказалась в тюрьме или как минимум в клубе анонимных алкоголиков.

Я отворачиваюсь к окну, чтобы не разбить ему нос.

– Ты манипулятивный расчетливый ублюдок. Надеюсь, газеты, которые так тебя любят, быстро разнесут новость о том, как тебя посадили в Белмарше.

– Повернись.

– Не смей приказывай мне! – рычу я. – Я тебе не собака!

– Сорок четыре удара. – Его голос мягкий, как шелк. – Ровно столько ты выругалась в моем присутствии.

– Да пошел ты.

– Сорок пять. Повернись ко мне, милая.

Я ненавижу дрожь, которая проходит по моему телу, и не могу признаться даже самой себе, что каждый дюйм хочет подчиниться ему, будто больше мне не принадлежит.

Он будто охотится за мной.

Играется со мной, как кот с мышью, расставляя повсюду свои призрачные ловушки.

Я впиваюсь ногтями в ладони, наслаждаясь вспышкой боли, и позволяю хищному взгляду задержаться на моих глазах.

То, что он делает со мной, – противоестественно. Интуиция судорожно кричит, издавая сигналы тревоги, но я не могу распознать голос разума.

– Как часто у тебя случаются приступы?

Резкий вопрос выбивает почву из-под ног.

– Что?..

– Эпизоды лунатизма.

Я прищуриваюсь.

– Тебя это не касается.

Он слабо улыбается и опускает взгляд на родинку на моем подбородке, давая своим темным ресницам отбрасывать легкие тени.

– Необычно видеть тебя такой немногословной. Будь конкретней, Изабелла.

Карандаш продолжает чиркать по бумаге. Раз. Второй штрих. Третий.

– Ты хочешь залезть мне под кожу. Это отвратительно. Дистракция? Серьезно?

Он вскидывает бровь.

– Я не пытаюсь изменить фокус твоего внимания.

– Неужели?

– Убийственный сарказм, Ашборн. Научись контролировать эмоциональные реакции, чтобы любой посторонний не нажимал на твои триггеры, как на спусковые кнопки. – Затем его голос понижается, и сухой приказ бьет меня, как хлыст: – Не двигайся!

Он продолжает рисовать меня.

Я чувствую горечь на языке, смешанную со сладостью лекарственной мяты, и замолкаю.

Через тридцать четыре минуты и двадцать семь невыносимых секунд мы приезжаем в абсолютно роскошное поместье с длинной подъездной дорогой, мраморными статуями и садом размером с футбольное поле.

Я выгибаю шею, чтобы осмотреть территорию, стуча острыми ногтями по пластику в кармане.

Площадь дома – чудовищная. Настолько огромная, что границы теряются в сыром тумане. Здесь тысяча акров, может быть, даже больше, но кажется, что земля растягивается, как старая бледная кожа.

Внутри что-то сжимается, мне не по себе. Отвратительное ощущение.

Водитель останавливает машину на парковке возле входа, где работники, одетые в одинаковую черную форму, выстроились в ровную линию, несмотря на то, что полощет ливень.

Чон открывает мою пассажирскую дверь и выжидающе смотрит.

– Они ждут тебя, как рабы, – говорю я с отвращением.

– Они будут ждать дольше, если ты так и останешься сидеть в машине.

– Необязательно относиться ко всем как к обезличенной обслуге.

– Но они и есть обслуга, Изабелла. И им за это отлично платят. – Его голос становится недовольным, он протягивает руку подобно джентльмену, которым он определенно не является. – Идем.

Я выбираюсь сама, не желая лишний раз касаться его, но как только мои сапоги вступают на мокрый гравий, он подтягивает меня за талию и направляет в сторону дома.

Дождь барабанит по черной ткани зонта. В пасмурном свете его лицо приобретает зловещий оттенок.

При нашем приближении почти дюжина человек в один голос говорит по-французски:

– Доброе утро, сэр.

– Доброе утро. – Чон останавливается возле высокого пожилого мужчины. Я пользуюсь моментом, чтобы освободиться и прыгнуть за порог средневекового Тауэра. – Филипп, можете подготовить горячий завтрак для мисс Ашборн? Она устала, поэтому поест в гостевой комнате.

– Конечно, сэр.

– Как поживает ваш сын? Его приняли в Империал?

– Да, но Этьен захотел жить в Манчестере, чтобы быть ближе к матери. Он будет учиться в Салфорде. – Он благодарно улыбается Чону, и я прищуриваюсь. – Спасибо