Судьба возвращению подлежит - Сусанна Ткаченко

Единственное отличие от первого полёта — мы наконец додумались развернуть щит. Тонкая мерцающая плёнка обхватила нас троих полупрозрачным коконом, и ветер перестал задувать в уши, трепать волосы и забивать рот. Можно было разговаривать совершенно спокойно, не надрывая горло.

Вот только — незадача — я вчера уже сказала всё, что хотела. И получила ответ. И даже выводы успела сделать.

Мы с Тристаном просто немного запутались. Оба.

Я — ещё в прошлом будущем, когда влюбилась в его героическое изображение. В того Тристана, который смотрел на меня с портрета, овеянный славой и трагедией. Красивый, недосягаемый, идеальный — как и положено герою, которого любят на расстоянии. Потом я перенесла эти чувства в настоящее и на всё стала смотреть через их призму. Каждое его слово, каждый жест, каждую ухмылку я пропускала через тот образ — и находила совпадения там, где их, возможно, не было. Или даже до сих пор смотрю и по-прежнему нахожу. Иначе почему мне немного грустно от того, что скоро мы вернёмся домой и всё закончится? Это здесь, на Атраке, мы рядом каждый день, каждый час. А дома... Дома я пойду в академию, буду видеться с Тристаном реже, оглянусь по сторонам. Так будет правильно.

А он... Он тоже поддался влиянию обстановки. Чужой мир, неизвестность, опасность — и я, единственная знакомая девушка в радиусе целого мира. Он почувствовал за меня ответственность, и она показалась ему чем-то большим. Чем-то похожим на настоящее чувство.

«Ты мне всегда нравилась», — сказал он мне вчера. Но... Это вообще другое. Конечно же, я ему и раньше нравилась — как младшая сестрёнка Карсиана и смышлёное облако Алтеи. Я вообще всем нравилась. С чего бы всем меня было не любить? Я хоть и выглядела как подросток в сложном возрасте, но вела себя как взрослая. Не упрямилась, истерик не закатывала, не лезла куда не просят, делала что велено и при этом умудрялась быть полезной. Паучиху даже убила, избавив Лаор от смертельной опасности. Отец Алтеи, дядя Иосиф, как-то раз сказал, что если бы его дети были такими же в тринадцать лет, он бы ещё штук пять родил. Все тогда посмеялись.

А потом... Потом я получила чужое тело. Взрослое. Тело, на которое заглядывались многие мужчины. Тело с длинными ногами, тонкой талией и лицом, от которого взгляд не хочется отводить. В числе заглядывавшихся был и Тристан — я заметила, как он смотрел на Хейли Тонклин, когда это тело занимала она, а не я. И я теперь не смогу ему поверить. Не могу отделить его чувства ко мне от его реакции на эту оболочку. Он и сам, наверное, не может.

Мне нужен тот, кто никогда меня раньше не знал. Кто не видел тринадцатилетнюю девочку и не сравнивает её с той, что стоит перед ним сейчас. Кто полюбит — если полюбит — всё целиком, не разбирая, где кончается прежняя Мари и начинается новая.

— Переживаю немного за переход, — спустя минут сорок молчаливого полёта вдруг выдал Леон. Голос у него был напряжённый, чуть выше обычного. — Вдруг мы где-то ошиблись, и капсулы не выдержат?

— А тебе-то чего переживать? Я же первым пойду, — проворчал Тристан из-за моей спины. Я почувствовала, как его дыхание коснулось моего затылка, и невольно выпрямилась.

Он сам вызвался совершить переход первым. Сказал, что других вариантов нет, и изложил это так спокойно и деловито, будто объяснял очевидное. Сиятельных нельзя использовать как тест — с ними вообще всё может сработать не так, как с обычными людьми. Леона тоже нельзя — его мозгами рисковать не стоит. Кто ещё всё исправит, если вдруг дела пойдут наперекосяк? Моя кандидатура вообще не обсуждалась — Тристан просто пропустил её, как будто даже мысль об этом была нелепостью. Так и вышло: первым пойдёт Тристан, потом лорд Палангир — он командир сиятельного отряда и должен убедиться в безопасности лично, прежде чем вести за собой остальных. Если всё хорошо — следом я, потом остальные сиятельные, последним Леон.

— Капсулы эти энергетические. Энергия сиятельных... — Леон помолчал, потом продолжил, и голос его зазвенел от возбуждения: — Надеюсь, мы не выйдем из реактора на Палюсе какими-нибудь иными существами. Вдруг сработает какой-нибудь обратный процесс, и межмировой переход сработает типа Топки? Наградит нас рогами, крыльями или чем-нибудь ещё!

Он это выпалил так, словно одновременно боялся и мечтал об этом.

Я, конечно, могла допустить, что он просто перевозбуждён. Учёный перед экспериментом, нервы, адреналин, мозг выдаёт одну гипотезу за другой — бывает. Но в то же время очень хотелось ткнуть его в спину и уточнить: ему это только что пришло в голову? Вот прямо сейчас, когда мы уже летим к точке перехода? А раньше он почему об этом не подумал — тогда, когда сидел над расчётами с местными учёными и обсуждал их с Апрелем через передатчик? Тогда, когда ещё можно было что-то изменить?

— Предлагаешь всё отменить, вернуться и ещё раз перепроверить? — ехидно уточнила я.

Настроение у меня было каким-то странным — откровенно нервозным. По идее, я должна была прыгать от радости и предвкушать скорое возвращение домой, но вместо этого мне очень хотелось вредничать и кусаться. Наверное, это был защитный механизм: чем ближе мы подлетали к месту перехода, тем реальнее становилось будущее, в котором наша странная, сплочённая опасностями компания неизбежно разбредётся в разные стороны.

— Ну уж нет! — категорично отрезал Тристан, и его руки, лежащие на моей талии, вдруг сжались сильнее.

Хватка была такой крепкой, словно он всерьёз испугался, что я прямо сейчас, на огромной высоте, спрыгну с летящего дракстата и пешком рвану назад. Я живо представила эту картину, нервно хихикнула и поёжилась, почувствовав спиной тепло его груди.

— Я не об этом! — поспешил оправдаться Леон. — Я просто пытаюсь вас подготовить к любым возможным изменениям в нашем облике или в возможностях. Предупреждён — значит вооружён!

Я только глаза закатила.

— Мне кажется, после всего пережитого нас уже вообще ничто не способно удивить, — бросила, пожав плечами.

— А давай-ка ты перечислишь все возможные метаморфозы, которые пришли тебе на ум, — неожиданно миролюбиво предложил Тристан. — Всё равно ещё несколько часов лететь. Развлечёмся. Выпускай пар, Леон.

Ну Леон и выпустил. Всю оставшуюся дорогу наш гениальный учёный выдвигал одну теорию невероятнее другой.