Герцоги предпочитают блондинок - Лоретта Чейз

Клара догадалась: это сильное преуменьшение. Кажется, даже различила в голосе Рэдфорда отзвук боли. Сердце у нее сжалось; захотелось потянуться к нему, взять за руку. Но этого она, разумеется, не сделала. Что бы там Клара ни знала (или еще не ведала) о Рэдфорде, в одном не сомневалась: он не обрадуется жестам, в которых прочтет жалость или хотя бы сострадание.

— И вы решили, если отец узнает, что вы готовы рискнуть жизнью, это его взбодрит? — спросила она как можно более легкомысленным тоном.

Рэдфорд коротко рассмеялся.

— Я знал, что это поднимет ему настроение. Сам-то отец больше так не может. В его времена поддерживали порядок на улицах и ловили преступников сторожа и сыщики с Боу-стрит. Лондон, по его рассказам, в те времена был меньше, но куда опаснее. Отец говорит, что пошел в юристы потому, что в работе адвоката много загадок для ума: куда больше, чем в церковной или военной карьере. Но, думаю, дело не только в этом. Ни стражником, ни сыщиком с Боу-стрит джентльмен стать не мог, и отец решил, что самое близкое к этому — представлять их в суде. Или выступать против них, это уж как сложится.

И он заговорил о том, как менялась юриспруденция с начала отцовской карьеры: все чаще и чаще обвинители или обвиняемые вместо того, чтобы защищать себя в суде самостоятельно, поручали эту задачу барристерам.

В середине фразы, объясняющей, какие причины стояли за принятием в 1829 году закона о Столичной полиции, Рэдфорд вдруг спросил:

— И почему вы еще не спите? Я занудствую в лучших своих традициях, а вы ни разу даже не зевнули, хоть я и лишил вас тридцати минут сна.

— А вы старались меня усыпить? — спросила Клара. — Надеялись, что я все просплю? Не сработает! Не припомню, чтобы я еще чего-то ждала с таким нетерпением.

— Отказываюсь верить, что вам настолько скучно живется, — заметил он.

«Проблема не в скуке, — подумала Клара. — Проблема в том, что эта жизнь меня душит».

— Обычно этого не понимаешь, — сказала она, не отводя глаз от окна, — пока не удается хотя бы на миг испытать что-то иное. Я считала, что более или менее довольна жизнью, до того дня, когда увидела на улице, как тот наглец пытается силком увести Бриджет.

Это случилось на следующий день после дня рождения Клары.

Как будто, пройдя какую-то веху, она неожиданно оказалась на перекрестке. Ехала себе, ничего не думая, по главной дороге. По королевскому тракту, можно сказать. И вдруг этот случай заставил ее остановиться — и взглянуть в других направлениях.

Клара сама не понимала этого, пока не произнесла вслух. И даже сейчас она не была уверена, что все поняла верно. Знала только: та уличная встреча изменила ее взгляд на мир.

— Будем надеяться, наглеца сегодня тоже сцапаем, — заметил Рэдфорд. — Этот парень не из тех, кому стоит гулять на свободе, особенно если у него на вас зуб. Кстати, об этом: давайте-ка обсудим с вами еще несколько пунктов. Вчера я о них не упоминал, поскольку при нашей дискуссии присутствовали посторонние.

— Не припоминаю никакой дискуссии, — ответила она. — Помнится, вы указывали мне, что делать, а мне приходилось помалкивать. Еще помню, как мистер Уэсткотт выдвигал возражения, а вы от них только отмахивались.

— Вы до самого места рандеву намерены обсуждать мои недостатки? — поинтересовался он. — Видите ли, если вам не интересно, что нас ждет, то я могу уже сейчас готовиться к смерти, позору или к самому худшему — завершению того, что могло бы стать блистательной юридической карьерой!

Клара отвернулась от окна, села прямо, сложила руки на коленях и спокойно встретила его взгляд.

— Ну и кто теперь устраивает сцену? — спросила она.

Нужный дом стоял на кривой улочке близ Друри-лейн, втиснутый между другими домами того же сорта. Одни совсем превратились в развалины, другие еще держались, но выглядели все в равной мере непривлекательно. На первом этаже располагалась жалкая лавчонка без отличительных примет. Утренний свет с трудом пробивался на саму улочку, а добравшись до окон лавчонки, сникал и убирался восвояси. Немудрено было понять, что за товары продавались там, за грязными стеклами: мебель, или посуда, или поношенная одежда, а может, и гробы. За соседней дверью располагался магазин фарфоровой посуды, с чуть более чистыми окнами и чуть более разборчивой вывеской. Прочие двери, не считая ломбарда в западном конце улочки, вывесок не имели. Должно быть, местные жители и так знали, где тут что, точно так же, как знали, что происходит за непроницаемыми стеклами на верхних, жилых этажах этих домишек.

Леди Клара взглянула на свои часики на цепочке.

— Полицейские скоро будут, — сказал Рэдфорд.

Улочка была узенькая. Пожалуй, по ней мог бы (очень постаравшись) проехать экипаж. Но кэбмен — сержант полиции — едва въехав, застрял в проходе. Тем временем огромный фургон перегородил улочку с другой стороны.

«Лучше бы, — думал Рэдфорд, — Стоксу и его команде явиться поскорее, прежде чем кто-нибудь обратит внимание, что выезд перегорожен с обеих сторон, и поднимет тревогу».

Рэдфорд заметил какое-то движение. Вглядевшись сквозь мутное оконце, увидел на улице первых полицейских. Другие, должно быть, блокировали пути к отступлению: черный ход и двор, на который выходили задние окна дома. Во всяком случае, Рэдфорд надеялся, что именно этим они сейчас и занимались.

Сидеть в экипаже и ждать оказалось нелегко. Хотел бы он сейчас быть с ними! Хотел бы возглавить операцию!

Но адвокаты не занимаются грязной работой. Их место — в суде.

А место леди Клары — на балу или в гостиной, где ей судьбой предназначено блистать так, как любой адвокат мечтает блеснуть на процессе. Рэдфорд понимал, почему она так себя чувствует… как в клетке. И все же помнил: она не создана для его мира, грубого и жесткого, непривлекательного даже в лучших своих проявлениях.

— Вот и они, — сказал он. — Теперь будем надеяться, что никто не напортачит.

Леди Клара приникла к окошку. Сегодня она, по его указаниям, оделась как школьная учительница: строгий чепец, еще более строгое и скучное синее платье с накрахмаленным воротничком, узкими рукавами, длинным рядом пуговиц. Ни единой оборки, ни дюйма кружев, чтобы смягчить эту суровость! Даже часы самые простые и практичные.

Оделась, как он велел: винить было некого, кроме себя. Он сам виноват, что ничто в ее облике не отвлекает от фигуры, не дает отвести взгляд от этих чудных женственных изгибов.

Пахло от нее свежей зеленью — аромат, напомнивший о