Болевой порог - Ольга Вечная

Передергивает.

Обычно мама первая затевала этот разговор, ей будто льстило повышенное внимание к дочери. К тому же обычно ее приятельницы легко подхватывали тему и делились собственными историями, в которых их тоже задирали мальчишки. Если же собеседниками выступали мужчины, они со смехом вспоминали, как сами дергали одноклассниц за длинные косы. После чего выяснялось, что дело было в тайной неразделенной любви, и чаще всего эти истории заканчивались счастливыми финалами.

Я так сильно смущалась, что могла лишь улыбаться и кивать, презирая саму себя ещё больше.

Признаюсь, поначалу я и сама старалась таким образом объяснить себе действия Морева, относилась снисходительно. Мало понимала в любви, как и все девочки, смотрела диснеевские мультики. Мне, наверное, хотелось, чтобы меня любили. Позднее я осознала, что на самом деле взрослые не хотят вникать в чужие проблемы, они всегда лишь рассказывают о себе.

Некоторые даже как будто завидовали. Самый богатый мальчик класса, если не школы. Сын самого Григория Морева! О, Григорий Морев, я так и не поняла, кем работал этот чувак, и почему все перед ним торжественно замирали.

- Ты ведь не был в меня влюблен?...

- О господи, - перебивает он, громко выдохнув. - Зимина, только не говори, что ты так думала.

- В этом меня пытались убедить все вокруг. И мои родители, и твой папаша. Что твое внимание ко мне вызвано первыми робкими чувствами, которые важно сберечь.

- Я буквально вслух желал тебе смерти.

- Это я помню.

- Вопрос в другом: почему ты не жаловалась? Нравилось, что ли? - бросает в меня насмешливый взгляд.

Я резко дергаюсь, но тут же обмякаю, ощутив усиливающиеся вертолеты. Нас будто специально едва живых положили рядом, чтобы мы добили друг друга.

- Ты не слушаешь? Какой смысл говорить, если ты не вникаешь! Я жаловалась, мне объяснили, что ты влюблен и в пубертате.

- Что за бред.

Плавно подтягиваюсь повыше и разворачиваюсь к нему. И столько во мне ярости и обиды, что кулак здоровой руки сам собой сжимается.

- Если ты считаешь, что сможешь задушить меня подушкой, то предупреждаю сразу: даже со сломанными ребрами я сильнее.

Пару мгновений сверлю его взглядом, он так и пялится в потолок, а я обессиленно выдыхаю.

- Знаю. Не понимаю почему, но даже в началке ты всегда был сильнее, сколько бы раз я ни пыталась с тобой подраться.

- Мы никогда не дрались. Ты сочиняешь, я не бил девчонок.

- Ты выкручивал мне руки каким-то хитрым приемом, и я пикнуть не могла.

- Не бил же.

- Это было больно!

- Надо же было тебя отучить кидаться на людей по всякой ерунде.

Я способна продолжать только после медленного вздоха:

- Морев. Ты специально. Портил. Мои. Вещи! Раз за разом. Следил, чтобы мои линейки и карандаши были сломаны. Из-за тебя мама перестала покупать мне хорошую канцелярию, потому что я все «теряла или ломала», невнимательная неопрятная девочка.

- Ты хотела меня побить ради карандашей и линеек?

- Я не хотела быть хуже всех.

- Но упорно молчала дома.

- Да не молчала я! - Пауза. - Поначалу.

- А потом?

- А потом... ты как будто переехал к нам. В моей семье Захар Морев стал фигурой нарицательной. Если в доме что-то ломалось или терялось, отчим шутил, что это... - Господи, дай сил, - Захар-три-моря забежал и своровал или сломал!

Кажется, теперь пауза нужна нам обоим.

- Серьёзно?...

- Я перестала жаловаться, потому что... - мне нужен ещё один вдох, чтобы продолжить. В идеале бы глоток воды, но за неимением стакана на тумбочке, ограничиваюсь воздухом: - мне не верили.

Кажется, мне удается его заткнуть, либо пробудить виток воспоминаний, потому что в ответ Морев лишь недовольно хмыкает пару раз. Осмелев, продолжаю:

- Ты дважды ломал мои очки, после чего мне стали покупать самые дешевые пластиковые, которые давили на переносицу и сваливались, потому что «Соня не умеет обращаться с хорошими вещами». Ты не понимал «отвали», ты не понимал ничего... - спотыкаюсь и останавливаю себя. - Нажми на кнопку, мне нужно в туалет.

Сердце истошно колотится. Кажется, я завела саму себя, а может, это последствия аварии.

Над кроватью загорается зеленая лампочка, и я медленно присаживаюсь, ожидая медсестру или санитарку, которая помогла бы. Нужно умыться и попить.

Его голос снова звучит предельно серьёзно:

- И ты считала, я это делал, потому что втрескался?

Внутри такой рой ядовитый поднимается, что я физически не могу его остановить.

- Ты глухой, что ли? Я никогда так не считала! - Больше себя не сдерживаю: - Разве кто-то мог влюбиться в некрасивую девочку, про которую ты годами рассказывал, что она воняет? Но каждый раз, когда я просила помощи, все вокруг внушали мне, что это любовь такая, что я должна радоваться, что несмотря на недостатки, чем-то я тебя зацепила! И я... господи... я ощущала себя совершенно одинокой! Потому что вот такая «любовь» - все, что у меня было. Я не смогла завести друзей в классе, все тебе в рот заглядывали. И знаешь, что случилось потом? Я привыкла к тому, что стремная, и перестала пытаться. Когда кто-то проявлял ко мне симпатию, я ждала подвох и сама отталкивала людей. Нажми ещё раз на кнопку.

Его рука замирает, а потом тянется к панели.

- Когда дело дошло до полиции, ты начал писать гадости в моем подъезде, показывая, что выхода просто нет. Ты втоптал меня в такую яму, из которой я все следующие годы и до сих пор выбираюсь. Моюсь несколько раз в день и все вещи перестирываю. Господи. Я работала несколько лет с тренером по вокалу, чтобы вообще начать разговаривать, потому что мои голосовые связки без нагрузки как будто одеревенели! Ты втаптывал меня в грязь целенаправленно, и я не понимаю, откуда в ребёнке взялось столько ненависти, но у тебя получилось быть потрясающе последовательным. И, Морев, если ты ещё хотя бы раз заикнешься, что я преувеличиваю или драматизирую, или, не дай бог, что мне нравилось, то я... черт, - быстро вытираю мокрые щеки. - Черт! Черт! - начинаю кричать, разозлившись на себя саму за слабость. - Мать твою, Морев, я столько работала, чтобы снова найти себя, но совсем не придумала, что сделаю тебе в случае встречи! Как тебе отомстить, Морев? Нажми на чертову кнопку,