Болевой порог - Ольга Вечная

- Я нажал. Персонал занят, наверное, - отвечает коротко. Строго на последнее предложение.

- Попробую сама. - Присаживаюсь медленно, стараясь не делать резких движений. Тру виски, выравниваю дыхание. Поглаживаю забинтованное предплечье. Ноет.

Он тоже плавно присаживается. Мрачно пялимся друг на друга в полумраке. Я торжествую, что он хотя бы больше не лыбится.

- И знаешь что? Я не стану ругать себя за эту вспышку слабости в твоем присутствии. Я хотела быть гордой. Не получается. Да и пофигу! Плевать, что ты думаешь. И если у тебя есть хотя бы зачатки совести, пусть она поможет тебе сделать выводы.

Вместо ответа он поднимается. О-о-о нет. Переборщила?

Прижимает руку к ребрам и замирает, страдальчески морщится, а потом, покряхтев, делает несколько шагов в мою сторону.

- Не подходи, - шепчу, отшатнувшись. - Я буду кусаться.

- Соня, мне тридцать лет, - говорит сквозь зубы. Хочется надеяться, что сжимает их от боли. - У меня есть профессия, свой бизнес и действительно недурная жизнь. Логично, что я не буду ее портить ради новых пакостей тебе. Давай разделим наше прошлое и настоящее. В настоящем я не стану ломать твои линейки, я хочу помочь тебе посетить уборную.

- Верить тебе сложно.

- Мне симпатична твоя дочь, и я не хочу, чтобы ты умерла, - прищуривается.

Авария. Он меня оттащил, это правда. Я бы на его месте отпрянула влево, подальше от столкновения. Любой бы так поступил. Он был в состоянии аффекта или просто не сообразил? Пожалел Лизу?

- Блять. Клянусь: ощущение, будто легкое прошило костью.

- Может, так и есть?

- Не хочется лишать тебя надежды, но мне тоже делали рентген. Давай руку, помогу.

Пауза.

- Никто не придет. У нас и так бокс с отдельным санузлом. У ночной смены есть дела поважнее.

- Меня мутит.

- Переживу, - флегматично, с нотками легкого раздражения парирует. - Я совершенно серьёзен. Ты даже не представляешь, сколько раз я видел рвоту. В основном, правда, у детей. И нет, она была спровоцирована не моим появлением, хотя тебе и сложно сейчас поверить в это.

- Морев, просто заткнись, - качаю головой, - и верни телефон.

Он вновь протягивает руку:

- Я начинал в детской инфекционке. После палат с кишечными расстройствами меня вообще сложно чем-то впечатлить. Ну же, попробуешь удивить меня, Софи?

- Да пошел ты.

Заговаривает зубы. Накушался, видимо, правды. Ладно. Пусть так. Помедлив, все же пробую опереться на его ладонь.

- Правильно. Если обмочишься в постели - замерзнешь. Подозреваю, простыни нам не скоро поменяют. Да и лучше не давать мне новый повод для шуток.

Я каменею, но он совершенно серьёзен, в голосе нет ни тени сарказма, ни яда, ни даже смеха. И ещё в нем больше нет кое-чего важного. Отрицания моих слов. Пусть Морев не на коленях. Но и не смеётся больше.

Я встаю, и мы начинаем долгий путь до двери в стене.

- Морев, кто на кого опирается, не позорься, - бормочу я.

- Ты бы знала, как болит грудина.

- Ты же мужик, возьми себя в руки.

- Аж яйца сводит.

- Как это может быть связано, я не понимаю.

- Я тоже.

- Ненавижу тебя всей своей нутрянкой.

- А я тебя вот нет. Хоть ты и напоминаешь мне о том самом периоде.

Он открывает дверь, и я юркаю в крошечный, но вполне приличный санузел. Закрываюсь на замочек.

Бледная такая. Приближаюсь к небольшому зеркалу над раковиной. Капилляры в глазах полопались, но это не те оттенки розового, которые хочется видеть на лице. Бедная Лиза, перепугается.

Умываюсь, пользуясь одной здоровой рукой. Не слишком удобно, но главное, что ноги целы, дошла я сама. Смачиваю уголок полотенца и протираю от остатков крови шею, ключицы. На ребрах синяки от ремня. Ещё раз проверив мобильник, убеждаюсь, что от Лизы нет вестей, Мария Петровна отписалась, что они накупались, посмотрели мультфильм и отправились спать. Морев полайкал эти сообщения.

Баба Галя на даче, она не станет переживать, что я не ночую дома. Бедный Артем, написал пять сообщений и оставил два пропущенных. Инга взволнована, но она искренне надеется, что я затусила с прорабом.

Почему-то Ольга Андреевна спрашивает, как дела. Я приглашала ее на концерт, как поклонницу «Последнего автобуса», но та в последний момент отказалась.

Морев ждет, прислонившись спиной к стене.

Обратно идем так же медленно и молча. Он не оправдывается.

Я же, будто снова побывав в том времени, долго ерзаю на кровати и никак не могу успокоиться. Всё ещё потряхивает от разговора, от аварии, от того, как легко все это снова вылезло наружу. Слезы текут сами собой. Пока он вдруг не окликает:

- Соня?

- Что тебе?

Пауза.

- Что я ещё сделал?

 Глава 23

Захар

Эксперимент 5. Люди готовы терпеть боль ради бесполезной информации. Лишь бы избежать неопределенности

В какой-то момент начинает светать.

Я бросаю взгляд на телефон - почти четыре, значит, мы проговорили всю ночь. Долгую и муторную, наполненную самой разной физической болью и словами, неприятными по смыслу и лечащими звучанием. Бред какой-то. Абсолютно нездоровая ситуация.

Если быть точным, говорила в основном Соня. Но обвинить ее одну будет неправильным, едва девушка замолкала, я подстегивал:

- Что ещё?

- Расскажи ещё.

Тонкие трещины на потолке соединяются в причудливый узор, похожий на паутину. От недосыпа, боли в спине и грудине, а также застилающей мир, словно тлеющей тряпкой, мигрени - сознание воспаляется. Я размышляю о том, как же сильно мы с Соней запутались в собственной паутине.

Сплошной мазохизм и издевательства.

Ей явно тяжело дался этот разговор. Соня говорила так, словно одновременно хотела продолжать и оказаться где-то в другом месте, желательно за сотню километров отсюда. Путалась в паутине. А может, это все мои больные фантазии?

Одно могу сказать наверняка - слушать было паскудно. Осознавать. Пытаться чувствовать.

Господи. Она действительно думала, что воняет.

Она реально боялась говорить с людьми.

Она до сих пор перестирывает вещи.

Черт.

Мои детские воспоминания давно стерлись и были вытеснены колоссальным количеством новых, ярких и куда более волнующих.

И все последние часы Соня, словно крючком, вытягивала их из темных закоулков памяти, из-под земли - на свет. И самое паршивое, что они прекрасно вытягивались. Спустя столько лет сохранились будто в капсулах. Она говорила, а я вновь погружался в моменты, о которых не