Конгруэнт - Вероника Десмонд

Да.

Блядь, нет.

Карла протягивает визитку (Карла Баркли; почта; номер), поднимается и бросает на прощание:

– Начните с жены мистера Картрайта. Была рада с вами познакомиться.

Встав, я хватаю Карлу за запястье.

Изумление, мелькнувшее на ее лице, приносит мне мимолетное удовлетворение, прежде чем мой взгляд цепляется за окно, где на другой стороне улицы, облокотившись на машину, застыла темная фигура.

Кто-то следит за мной? Зачем кому-то делать это?

Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть внешность, пока чужой голос не врывается в мое сознание:

– Изабелла?

– На будущее, миссис Баркли…

Мое внимание заинтересованно цепляется за сухую кожу, покрасневшую там, где в нее впиваются ногти. Все это время я причиняла ей боль.

Я надавливаю сильнее.

– …Я ненавижу сюрпризы.

Фонд Вейлана занимает огромный викторианский особняк с современным стеклянным анексом. Я захожу в просторное лобби с мраморными полами и стенами, на которых висят портреты основателей и благотворителей.

Вокруг и внутри здания бесконечное множество скрытых камер и датчиков движения. Не знаю, сколько времени им понадобится, чтобы понять, что к ним пробрался незнакомец, но сейчас прикладываю к сканеру украденный пропуск, а затем экран пищит и мигает зеленым.

– Стойте.

Срань господня.

Мое сердце пропускает удар. Я ощущаю, как на лбу образовываются капли холодного пота.

Охранник скользит взглядом по моей фигуре. Сегодня на мне аутфит офисной сирены: сексуальные черные чулки, высокие ботинки для удобства и белая рубашка, обтягивающая мою прекрасную грудь как вторая кожа.

Я поправляю большие очки и хрипло спрашиваю:

– Что-то не так?

– Приложите пропуск еще раз.

Мои пальцы прикладывают пропуск к табло, и турникет открывается для прохода.

На секунду его взгляд опускается на расстегнутые верхние пуговицы рубашки и возвращается к моим глазам. О, дорогой, тебе не светит.

Я застенчиво улыбаюсь, пытаясь избавиться от образа, как я выкалываю ему глазные яблоки.

– Проходите.

Ага, спасибо. Просто охрененно.

Я быстро направляюсь в исследовательское крыло, где расположены лаборатории биомедицины, генетики и нейронауки, а затем поднимаюсь наверх, где, согласно пожарной схеме, скрывается отделение их больницы.

Ближе к вечеру гомон и рутина стихают.

Страх быть пойманной лижет мои вены, но я сную между работниками и, когда часы переваливают за восемь, устраиваюсь среди стопок отчетов, притворившись бедным стажером, который застрял с бумагами.

За годы воровства я научилась оставаться незамеченной.

На самом деле, если не вести себя странно, тебя и не заметят. Люди вообще редко замечают что-то помимо себя, предпочитая утопать в своих мыслях, нежели концентрироваться на внешнем мире.

…Никто кроме меня не понимает, что с тобой происходит, не так ли?

Слова проносятся в голове, отдаваясь эхом ледяной интонации и насмешливым тоном, будто мне только что сказали это вслух.

Он заставляет меня думать, что я спятила, что изуродованное тело с головой оленя было плодом моего воспаленного воображения.

Какая-то часть меня отказывалась верить в то, что это может оказаться правдой. Я помню, как в один из приступов мама ходила во сне, бормоча, что ее кто-то преследует и хочет убить. Вытащив нож из кухонного стола, она пришла в комнату к спящему Лукасу и приставила его к детскому горлу, пока я пряталась за шторой в описанных штанах.

Доктор Лисбон говорил, что энцефалит постепенно разъедает сознание Верити, лишая ее сна и здравого смысла. Он уверял, что бормотания, приступы ярости и бесконечное чувство погони были лишь следствием болезни, а не реальностью.

Но я не могла избавиться от образа ножа у горла Лукаса, от дрожи, с которой она стояла над ним в полумраке. Болезнь или нет – в ту ночь это было слишком реально.

Я крепко сжимаю ингалятор, засунутый в карман моей медсестринской формы, и заставляю себя сосредоточиться на записях.

– Что вы здесь делаете? Дежурные сестры должны находиться на сестринском посте.

Дверь врачебной открывается с тихим стуком. Запах антисептика забивается в мои ноздри, тревога с силой ударяет в грудь.

Мои пальцы дрожат, когда я засовываю карту обратно, и медленно оборачиваюсь.

– Меня попросили принести историю болезни Уильямса.

Уставшая женщина с грязным пучком волос, напоминающим гнездо, и серыми подглазинами, резко контрастирующими с ее накрашенными губами, устало падает на диван.

– Это не ваша работа. Джекс – ленивый разгильдяй, использующий людей, как ему захочется, верно?

Я сглатываю и улыбаюсь, в ушах звенит:

– Не понимаю, почему его еще не уволили.

Она делает глоток из своей розовой кружки с надписью: «Лучшая мама на свете».

– Потому что он вылизывает анус начальству. – Женщина морщится. – Черт побери, мой чай остыл.

Я улыбаюсь шире.

– Давайте я принесу вам новый?

Она моргает.

– Если вам не трудно…

Я забираю стакан и, остановившись в дверях, невзначай спрашиваю:

– А вы не подскажете, где хранятся записи, датированные от 2013-го? Я не нашла их в документах.

– Четырехлетней давности?.. – Между ее невыщипанных бровей появляется складка. – Обычно такие дела мы пересылаем в главный архив медицинского центра Куинс-Уорф, на южном берегу. Но часть папок еще не успели перевезти – они лежат на складе в бывшем лабораторном корпусе. Завтра их должны отсортировать и отправить, так что придется подождать.

– Бывший лабораторный корпус? Может быть, я смогу найти что-то сегодня?

– Нет. Южное здание закрыто на ремонт, и без специального пропуска туда не попасть. У вас первый месяц работы? Разве вы не подписывали распоряжение о запрете доступа в аварийные помещения?

– Точно. Как я могла забыть.

Я уже дергаю за ручку, как женщина вдруг бросает мне вслед:

– Стойте!

Черт. Мои плечи напрягаются, я медленно поворачиваю голову.

– Мм?

– Только будьте аккуратны с кружкой, – говорит она, смущенно улыбаясь. – Она мне очень дорога.

Я улыбаюсь в ответ, читая имя на ее бейджике.

– Конечно, Аманда.

Выйдя за дверь, бросаю кружку в урну и направляюсь в южный корпус.

В старом здании, оказывается, еще более жутко, чем в морге Мириам. В узких коридорах компульсивно мигает белый тусклый свет, исходящий от лампочек, которые висят прямо с оголенными проводами.

В конце концов я натыкаюсь на охранника и прячусь за углом. Волоски на затылки встают дыбом.

Что-то не так.

Здесь нет камер.

Ни одной.

Тревога по поводу моей проклятой жизни, словно раскаленные угли, оседает на дне желудка, но природное упрямство заставляет меня дрожать то ли от холода, то ли от возбуждения. Вооруженный охранник вдруг начинает двигаться вперед, я медленно иду за ним, стараясь не издать ни звука.

Он сворачивает в узкий проход и останавливается