Конгруэнт - Вероника Десмонд

– Рич! Наконец-то мы в одной смене.

Черт.

Я прижимаюсь к стене, затаив дыхание. Слышатся шаги, их пустой разговор постепенно затихает. Несколько секунд я стою, вслушиваясь, затем решаю рискнуть.

Мои руки трясутся, когда я прикладываю пропуск к сканеру. Тихий длинный звук оголяет мои нервы, посылая вспышки адреналина. По позвоночнику проходит волна дрожи.

Открыто.

Металлическая ручка холодит ладонь, и я осторожно открываю дверь. Либо я чертовски везучая, либо чертовски тупая (одновременно, Ашборн).

Внутри оказывается склад – не склад с ящиками и тряпьем, а настоящий бумажный лабиринт с тоннами коробок. Здесь невыносимо пахнет пылью и хлоркой. Я беру первую попавшуюся папку и читаю название: «Номенклатурный перечень медикаментов».

Следующий час я провожу, вынюхивая.

Кожа на спине стынет, пока я перелистываю записи. Есть не только истории болезней, но и журналы экспериментов: дозировки, даты, фамилии. В некоторых графах «Результат» указано аккуратное слово «летальный», под ним синими чернилами – «естественная смерть».

Я слышу, как кровь шумит в висках, будто сейчас выльется из моего носа и забрызгает страницы, и открываю другой шкаф. Здесь нет списков и журналов – только заявления, напечатанные на бланках фонда: «Прием доноров», «Трансплантация». Имена и номера паспортов, рядом – числа со множеством нулей. Листы пропитаны легким запахом формальдегида, а между ними кто-то оставил пластиковую бирку с чьим-то именем и датой.

Меня тошнит.

Фонд Вейлана проводит экспериментальную терапию на людях.

Возможно, они также являются незаконным центром продажи органов. Из-за этого убили министра Ричарда Лэнгфорда?

Я фотографирую все, что может быть полезным: бумаги, счета, ведомости, – и замираю, когда под ногами предательски хрустит кусок штукатурки. В мертвой тишине звук становится оглушительным.

Сзади раздается окрик:

– Эй!

Папка выпадает из моих ослабевших пальцев.

За спиной глухо щелкает затвор, а затем воздух у уха рассекает пуля.

Я в дерьме.

Примечание:

В психологии паранойя – это психическое расстройство, которое характеризуется чрезмерной подозрительностью, недоверием к окружающим и навязчивыми бредовыми идеями, такими как уверенность в чьем-то преследовании или нанесении вреда. Это состояние может быть как самостоятельным расстройством, так и симптомом других, более серьезных психических заболеваний, например, шизофрении.

Сцена 12. Алекситимия

«…In your snatch fits pleasure, broom-shaped pleasure,

В твоей киске поместится наслаждение,

наслаждение в форме метлы,

Deep greedy and Googling every corner

Глубоко жадное и гуглящее каждый угол»

Alt-J – Fitzpleasure

Лондон, Англия.

Манипулятор

После очередной уборки я сижу в тридцать седьмом зале национальной галереи Лондона.

На картине изображен персонаж по имени Дон Клаудио – священник, убежденный, что его жизнь зависит от поддержания горящей лампы[25]. Я рассматриваю, как он осторожно наливает масло в лампу, которую держит демон, склоненный перед ним.

Чем больше я смотрю на картину, чем сильнее разрастается мое раздражение.

Слабый человек уязвим перед собственными эмоциями. Я никогда не думал, что скажу это о себе.

Прошел месяц, но я снова хочу ее увидеть.

Призрачный аромат лилий витает в воздухе, и тут звонит мой телефон. На экране мелькает имя Аарон.

– Да, Кинг.

– Давно тебя не видел, дружище.

Что-то изменилось в его голосе. Я не знал, связано ли это было с девушкой или же он просто повзрослел.

Сколько я себя помню, у Аарона всегда было две цели: трахаться и развивать бизнес своей семьи. Этот сумасшедший подонок не обременял себя длительными связями, а затем вдруг объявил всем, что женится.

– Я вернусь в Элгин через пару дней. Как обстоят дела с «Викторией»?

– Ты до сих пор мечтаешь меня контролировать?

– Всего лишь забочусь о своих деньгах.

Он смеется.

– Твои деньги в порядке. А «Виктория» в жопе.

– Найми больше охраны и перестань пачкать руки. Для этого есть другие.

– Но в чем тогда веселье?

Его подвал ломится от постоянных посетителей – я в курсе, потому что разгребаю за ним последствия. В нашей компании такова моя участь. Ни Кастил, ни тем более Эрик не беспокоятся об этом. Я единственный, кто родился с холодной головой, однако понимаю, почему Кинг это делает.

Месть – это грех.

И в какой-то момент ты осознаешь, как сложно остановиться.

– Ты можешь найти другое занятие. Найти утешение в жене. – Я тяну за узел, чтобы снять галстук. – Если Элеонор узнает, она не простит тебя.

– Не смей нажимать на кнопки, Хван, – угрожающе предупреждает друг. – Только не со мной.

Наконец к нему возвращается его природная жестокость. Мы с Аароном друзья, но ради Эль?

Он пустит пулю мне в голову.

Я рассматриваю танцующих ослов, размышляя, стоит ли вмешаться, как чувствую чужое присутствие за своей спиной. Мои губы кривятся в улыбке. Перед тем как сбросить, я обещаю Аарону, что свяжусь с ним позже, а затем разрезаю тишину спокойным тоном:

– Ты никогда не любил искусство.

Мой отец медленно садится рядом на мягкую скамью.

В тридцать седьмом зале больше никого нет. За приличную сумму музей научился заботиться о моем уединении.

– Не понимаю, как это мрачное дерьмо может кому-то нравится. Сколько она бы стоила, если бы ее выставили на аукцион?

Аларик наблюдает за мной, без сомнения говоря не о картине. Двое его охранников застыли у входа в зал. Их внимание приковано исключительно ко мне. Не снимая перчатки, я забираю папку из его рук и начинаю не спеша листать, пачкая кровью белые листы и фотографии.

– Ее стоимость могла бы быть в диапазоне от пяти до десяти миллионов фунтов. В зависимости от состояния, исторического значения и интереса коллекционеров. Тебе интересно, насколько силен их интерес?

Аларик трет отросшую щетину, встречаясь со мной взглядом.

– Считай себя везучим, что я еще не отвернулся от тебя за тот хаос, которому ты дал волю.

С фотографии на меня смотрит Офелия. В ее темных волосах застряли цветы.

Несколько недель назад Изабелла играла в театре Кингстона, пока я молча следил за ней в тени задних рядов.

Хотел бы я, чтобы это было все.

Но я следил за ней не только в тот вечер. Странная одержимость, начинающая прорастать во мне, как сорняки в заброшенном поле, подпитывалась, когда она наблюдала за мной, думая, что я не вижу.

Я смотрел, когда она не смотрела.

Она преследовала меня, думая, что я забыл про нее.

Мы всего лишь играли в испорченную больную игру, и это должно было быть нашим