Исключение из правил - Татьяна Берест

Сажусь в кабинете, пытаюсь разгрести завалы за эти дни. Тошно. Буквы в договорах и цифры в сметах плывут перед глазами, кислород в четырех стенах перекрыло, мне кажется, я даже дышать нормально не могу. Хочу домой. Уткнуться лицом в ее живот и просто молчать.

Дверь кабинета открывается без стука.

Поднимаю глаза — и накатывает желание закрыть их.

На пороге стоит Ира.

Тяжело, со свистом выдыхаю через нос. Откидываюсь на спинку кресла и смотрю на нее в упор.

— Сколько можно, Ир? — рокочу низко.

Она округляет глаза. Делает резкий шаг к столу.

— Три года, Фарид! — ее голос срывается. — Три счастливых года... Столько всего было, столько вложено... И ты просто взял и всё забыл?

Смотрю на нее ровно.

— Перегорело, Ир. Так бывает, — произношу спокойно. — Всё. Я дальше живу. Ребенка удочерил.

Она втягивает воздух.

— Рада за тебя… — выдает она тихо. — Давай как взрослые люди, Фарид. У моего отца огромные связи, ты же понимаешь. У нас столько возможностей всё объединить... Всё будет хорошо. Разве трудности даются нам не для того, чтобы их преодолевать?

Отворачиваюсь от нее. Смотрю в окно, туда, где в леваде неспешно вышагивают лошади.

— Трудности — да, — рокочу низко. — А вот факт твоего предательства я преодолевать не стал. Мне это не нужно.

За спиной раздается ее нервный вздох.

— Фарид… я же знаю тебя, как никто другой.

Медленно поворачиваю голову. Встречаюсь с ней взглядом.

— Я девушку встретил, Ир. Хорошую. Настоящую.

Ира вздрагивает. В ее глазах на секунду мелькает неприкрытая боль.

— Хорошую? — она горько усмехается. — И давно вы вместе? Месяц? Где гарантии, что эта твоя «хорошая» вообще не уйдет, когда поймет, сколько в тебе всего намешано? А я знаю тебя, Фарид. Я всё твое дерьмо принимаю. Выплесни уже это... Давай…

Она делает плавный шаг ближе. Ее голос падает до глубокого шепота:

— Давай просто потрахаемся, Фарид. Жестко. На разрыв. Как мы оба любим. Выбей из меня всю эту дурь, доведи до слез, до срыва… А потом поговорим о твоей «хорошей».

16

Обессиленно падаю лицом ему на колени. Меня трясет. Неконтролируемо колотит.

Чувствую его выдох на коже. По внутренней стороне моих бедер прокатывается рокочущая вибрация его голоса.

— Пиздец, Алис… Чуть не задохнулся, — выдает он с хриплым смешком. — Я тебе всегда даю время на вдох... Еще раз так мне шею бедрами зажмешь — укушу.

«Хотела бы я сказать, что чуть не задушила его случайно. От потери контроля. Вранье. Иногда я хочу перекрыть ему кислород».

Медленно разворачиваюсь. Вжимаюсь грудью в его горячий торс. Веду раскрытой ладонью вверх по шее, нащупывая пульс.

— Наступит день, Фарид, — выдыхаю ему в губы, — и я тебя придушу.

Он щурится. Тяжелые ладони ложатся на мои ягодицы, собственнически вжимая в себя. И смотрит. Этим своим проникающим, темным взглядом, который раз за разом расстреливает меня. А я терплю. Изо дня в день глотаю ноющую боль, ищу ему оправдания и схожу с ума от бессилия.

— Алис, мы всё решили, — рокочет он низким шепотом. — Не начинай.

«Это ты решил. Ты выставил свои условия. А я, как безвольная дура, согласилась на эти крохи, потому что готова сожрать что угодно, лишь бы ты не отвернулся. Жру и не давлюсь».

— Сколько еще? — срывается с моих губ.

Он поднимает руку. Большой палец ложится на мои губы, мягко сминает нижнюю. Фарид наклоняется и прижимается своим ртом. Замираю. Впитываю его запах, послушно забирая то, что он пока разрешает брать.

— Не накручивай себя на пустом месте, — глухо отзывается он.

«Не издевайся… Пожалуйста, прекрати эту пытку. Меня скоро вывернет наизнанку от того, как сильно я больше не вывожу».

— Скоро предки вернутся, — выдыхаю я. — Я уеду из дома...

Его ладони гипнотически скользят по моей спине. Сводят с ума. Приручают, как зверька, уверенными касаниями.

— И что изменится? Мать у меня уже дома, Еву теперь всегда есть кому скинуть на вечер, — говорит он спокойно. — В чем проблема видеться? Тебе своей жизнью жить надо. Двигаться, воздухом дышать, а не только меня по углам караулить.

«А если ты и есть мой воздух? Я хочу жить с тобой. Мне хорошо только тогда, когда ты рядом. Зачем мне делать то, чего я не хочу?»

Веду кончиками пальцев по его скуле.

— Ты просто скажи… сколько? — смотрю ему в глаза. — Знаешь, Фарид, женщина ведь и в семьдесят может собрать вещи и уйти. Назови мне срок. Когда ты перестанешь заставлять меня ждать, пока все отвернутся, чтобы тебя коснуться? Дай мне примерную дату. В мои тридцать пять? В пятьдесят? Когда?

Фарид устало выдыхает. Чувствую, как тяжело опадает под моими ладонями его грудная клетка.

Держусь на голом упрямстве, на одной только силе воли, чтобы не сорваться и не выорать ему в лицо всё, что рвет грудину. Как же невыносимо больно смотреть, когда на людях ты всем своим видом холодно показываешь: она — просто случайная гостья. Чужая. Как мне верить тебе, Фарид? Как, если ночью, в темноте, ты вжимаешь меня в себя, а днем отворачиваешься, превращаешь меня в пустоту? Мне не нужны оды любви. Мне не надо, чтобы ты водил меня за ручку напоказ. Просто… не делай вид, что я — никто в твоей жизни. Что мне еще сделать? Доказывать свою значимость? Стараться еще сильнее, чтобы ты наконец перестал меня прятать?

Он делает медленный, глубокий вдох, выравнивает дыхание. Перехватывает мои ладони, снимая их со своей шеи, и зажимает в своих горячих пальцах.

— Вот именно об этом я сейчас и говорю, — рокочет он тяжело. — Реагируешь на каждую мелочь на разрыв аорты, рубишь с плеча. Максимализм чистой воды, Алис. Как обиженный ребенок.

«Да пошёл ты нахер, Фарид».

Злым движением выдергиваю свои руки из его хватки. Внутри всё горит от обид.

— Ты трахаешься со мной! — срываюсь на шепот.

Его взгляд мгновенно меняется. Тяжелеет, темнеет наливается опасностью.

Фарид смотрит на меня в упор.

— Ты прекрасно знаешь, что я и так на пределе с этой темой, Алис. Тебе обязательно надо добить меня до конца?

Грудную клетку разрывает изнутри. Пытаюсь сделать вдох, но в легких только пыль и пепел.

— Я не смогу, Фарид… — выдыхаю с надрывом. — Я не смогу без тебя. Если ты меня обманешь… если бросишь…

Он не дает договорить. Перехватывает меня за подбородок, вздергивая лицо вверх, и горячий воздух с жадным поцелуем врывается мне в рот. Вминает мои губы жестко, требовательно — не пойму то