Исключение из правил - Татьяна Берест

— Классно рубите, — глухо выдает он. — У нас Костян был, волонтер, приходил аккорды показывать. А потом слился. То ли переехал, то ли баба появилась, хрен его знает. Короче, не до нас теперь.

Вскидываю глаза на его напряженное лицо.

— Значит, найдем вам нового Костяна. Свято место пусто не бывает, — рокочу спокойно. Перехватываю гитару за гриф и протягиваю ему: — Сбацаешь?

Егор коротко кивает. Забирает инструмент, привычно перекидывает ремень, но по струнам не бьет. Его взгляд притягивается к девчонке, которая сидит на траве чуть поодаль и старательно заплетает косу младшей подружке. В его глазах столько режущей, взрослой боли, что мне самому становится тесно в груди.

Откидываюсь на спинку стула.

— Твоя зазноба? — негромко спрашиваю я.

Он не поворачивает головы. Только кадык дергается на худой шее.

— Если бы… — голос у пацана ломается. — Там всё сложно, Фарид Азамович. Я весной выпускаюсь. А ей еще год тут париться после этого. И я… я больше уходить отсюда не хочу. Всю жизнь мечтал за забор свалить, а теперь — как отрезало. Я рядом хочу быть. Чтобы она тут одна не оставалась.

«Да, Егор… У каждого свой пиздец».

Наклоняюсь вперед.

— Увольнительные и выходные никто не отменял, — говорю жестко. — Будешь приезжать. А пока она здесь, под присмотром и крышей, у тебя есть год форы. Чтобы как мужик встать на ноги. Сделать ремонт, чтобы, когда она отсюда выйдет, ты привел ее не на голый вонючий матрас. Строй, если она тебе действительно нужна.

Егор молча кивает. Сгибает пальцы, и над поляной вдруг плывет чистый, правильный перебор. Смотрю на его ссутуленные плечи и делаю в голове железную пометку: надо поднять связи, перетряхнуть контакты и найти им нормального волонтёра. Не для галочки, а такого, с душой. Чтоб приезжал, садился с ними на это самое бревно и просто учил их рвать струны, выплескивая в музыку всё то, что не получается сказать словами.

Пора садиться за столы. Оглядываюсь раз, другой. Алисы нет. Где она? Сорвалась и уехала в город, устав от табора? Или ушла в лес с кем-то из пацанов, смеясь над их шутками? Дышать становится тяжело.

Рефлексы ловят за спиной едва уловимое движение.

На мои глаза опускаются нежные ладони. Отсекают свет, шум, весь день. В груди полыхает обжигающее тепло.

Одна ее ладонь дразняще скользит ниже, по щеке к губам, и тонкие пальцы мягко, настойчиво проталкивают мне в рот крупную ягоду.

Прикусываю. Взрыв вкуса нагретой солнцем малины — терпко-сладкой, сочной, пахнущей хвоей и её теплой кожей. Замираю. Впитывая в себя этот момент, этот вкус и то, как она сейчас близко. Никогда в жизни, ни разу я не был так сумасшедше рад ягоде.

Алиса обходит стул и плавно устраивается рядом, ставит на колени пластиковое ведерко, до краев засыпанное спелым рубиновым бархатом.

— Увидела, как ваши старшие орлы кустами куда-то потянули, — произносит она с легкой усмешкой. — Решила проследить. Мало ли... А там вот. Малинник целый.

Она сидит совсем близко. Хлопает своими пушистыми ресницами и смотрит на меня так… искренне, жадно, открыто. Блядь, Алиса…

Она моргает и звонко, с совершенно естественной заботой окликает мою дочь:

— Ева! Ты там опять кого-то выслеживаешь в траве? Бросай охоту, я тут по ягоду сходила...

Еду сметают со скоростью саранчи. А дальше поляна превращается в один живой организм: летает мяч, у костра хрипло, срывая голоса, орут песни под гитару, не попадая в ноты, но вкладывая всю душу.

К одиннадцати часам над остывающим лагерем снова гремит голос Натальи Сергеевны:

— Отбой! Все по срубам. Кто после сигнала высунет нос за дверь — лично прибью степлером к ближайшей сосне, а завтра весь день будете чистить картошку на весь лагерь! Погнали, кому говорю!

Стою в тени, привалившись плечом к стволу дерева. Смотрю, как отблески костра пляшут на лице Алисы. Ева устроилась у нее на коленях, и Алиса задумчиво перебирает тонкие светлые пряди моей дочери, глядя на огонь.

Поднимаемся в свой сруб. Мелкая, ушатанная эмоциями и кислородом, падает на кровать и отрубается еще в полете.

Беру полотенце и иду в душ.

Выхожу. В комнате полумрак, только лунный свет пробивается сквозь деревянные жалюзи. Ева безмятежно сопит у стены.

Алиса стоит у окна. Голодно скольжу по ней взглядом. Она не оборачивается.

— Я чуть не померла сегодня, Фарид… Пока весь день делала так, как ты сказал. Пока старательно скрывала твою позорную тайну… Меня.

«Господи, девочка… Да ты в своем уме вообще? Какой, на хрен, позор? Ты — единственное, чем я сейчас вообще дышу».

Перехватываю ее за талию.

— Пошли, — рокочу глухо. — Двигаем за дверь. Иначе я прямо сейчас забуду, что в метре от нас спит ребенок, и очень доходчиво объясню, какую херню ты несешь.

Молча спускаемся к берегу. Озеро замерло — черное, густое, лунный свет режет гладь дрожащим серебряным лезвием.

Алиса останавливается. Поворачивает голову, поднимает лицо... В ее глазах сейчас столько омута, что любой водоем — лишь жалкая лужа. Миллиарды метров затягивающей глубины, в которой я уже захлебнулся.

Сгребаю ее и прижимаю к себе. Алиса подается навстречу.

— Алис… не переворачивай, — рокочу глухо. — Я тебя не прячу. Я просто оставляю дверь открытой. Чтобы ты могла спокойно уйти в любой момент.

Горячие ладони медленно оглаживают мою каменную спину.

— Никогда, Фарид, — выдыхает она тихо. — Никогда тебя не отпущу.

И всё. Я конченая скотина. Эгоистичный ублюдок, который больше не в силах выдать ни единого звука.

Наклоняюсь. Трусь губами о ее нежную скулу и впиваюсь в ее рот. Сминаю губы голодным поцелуем, забирая ее себе.

«Наконец-то, блядь… Дышу. Впервые за весь этот чертов день».

Она отрывается от моих губ, остаюсь с приоткрытым ртом, воздух в горле пересохший, горячий, и я реально забываю, как дышать. Её ладони скользят по моей груди вниз, ногти чуть цепляют футболки. Она плавно, ведёт руками по моему животу, по резинке штанов, и встаёт на колени. Я смотрю сверху вниз и, блядь, теряю реальность.

Пальцы ныряют под резинку, проходятся по животу ниже, член до боли упирается в ткань. выдыхаю сквозь зубы:

— Охуеть…

Я застываю.

— Алис, блядь… — хриплю я. — Встань. Поднимись, я кому сказал…

Но она не слушает. Пальцы ныряют под резинку, оголяя член, упершийся в ткань до тупой боли. Смотрю на нее сверху вниз и ощущаю, как земля уходит из-под ног.

Припухшие от поцелуев губы. Влажный, пьяный взгляд. Доверчивая, маленькая девчонка, которая отдается мне.

Она осторожно,