Зеленая ведьма: Попаданка для дракона - Аурелия Шедоу

Солáрия металась по залу, её истеричная улыбка была страшнее любого гримасы. Каждый её взгляд на меня был немым воплем: «Сделай что-нибудь! Выбери! Спаси мой бал!»

А я стоял. Скованный. Парализованный. Пустота внутри росла, пожирая последние остатки воли. Пророчество было ложью. Надежда — насмешкой. Всё, что оставалось — это выбрать одну из этих кукол и подписать себе и своему роду приговор. Медленный, позорный закат.

Я сделал шаг вперёд. Готовый произнести любое имя. Слово, которое навсегда похоронит Каэльгорна Монтфорта и оставит лишь тень на троне.

И в этот миг всё остановилось.

Не в зале. Во мне.

Из глубины замка, сквозь камень, сквозь музыку, сквозь гул голосов, прорвалось оно.

Сначала — просто всплеск. Резкий, тревожный. Знакомый. Её Виа. Но не тихая, не осторожная. Искривлённая. Искажённая до неузнаваемости чистым, нефильтрованным УЖАСОМ.

Потом — крик. Незвучащий. Мысленный. Вопль Лилий, но не боли. Смертельного ужаса. Такого, что лёд пронзил мне сердце.

И сразу за ним — взрыв. Дикий, хаотичный, безумный выброс энергии. Не магии. Жизни. Её жизни. Смешанной с яростью, отчаянием, безрассудной, всепожирающей решимостью.

И в самом сердце этого взрыва — одно-единственное, кристально ясное, обожжённое болью слово-мысль, обращённое ко мне:

«ДЛЯ ТЕБЯ!»

Оно врезалось в мое сознание, как молот. Оглушило. Сожгло все другие мысли.

Всё произошло за секунду. Музыка не смолкла. Гости не замерли. Но для меня мир перевернулся.

Она. Там. В Саду. Её жизнь горела. Её воля, её ярость, её отчаянная попытка… для меня.

И всё. Ярость, которую я сдерживал, всё это время, весь этот вечер, всё это проклятое время — вырвалась на свободу.

Это был уже не гнев. Это был Рев.

Он вырвался из моей груди, низкий, звериный, сокрушающий. Стекла в высоких окнах задрожали. Люстры закачались, сбрасывая с себя хрустальные подвески. Музыка оборвалась на фальшивой ноте. Кто-то вскрикнул.

Я уже не видел их. Не видел зала. Не видел своих кукол-невест.

Я видел только её. Её отчаянный, немой крик. Её жизнь, что она тратила там, в темноте, в одиночку сражаясь с чем-то, пока я стоял здесь, в своём золоте, и выбирал себе украшение для похорон.

Я двинулся. Не прошёл. Не пошёл. Рванулся. Я снёс с пути огромную вазу с цветами, не замедляя шага. Шёлк и бархат рвались под моими руками, когда я расталкивал оцепеневшую толпу. Мне было плевать. Плевать на их крики, на их страх, на Солáрию, что кричала мне вслед что-то жалобное.

Мой мир сузился до коридора, ведущего в Сад. До двери в оранжерею.

Они посмели. Посмели тронуть её. Посмели тронуть моё. Когда я отвлёкся. Когда я надел эту проклятую маску.

Мысли неслись обрывками, спутанные с рёвом, что всё ещё лился из меня. Я чувствовал, как кожа на спине горит, как чешуя рвётся наружу, требуя мести.

Разнесу её сад к чертям! Разорву! Сожгу всё дотла! И её тоже! Она обманула! Не справилась! Она…

«ДЛЯ ТЕБЯ!»

Этот мысленный крик эхом отдавался в моей черепной коробке, заглушая ярость. В нём не было лжи. Не было расчёта. Только отчаянная, жертвенная правда.

Я влетел в последний коридор. Впереди — дверь в Сад. Она была приоткрыта. Оттуда доносились звуки борьбы. Вскрики. Какой-то треск.

И запах. Тот самый, сладковато-гнилостный запах яда. Но теперь он был гуще. Острее. Смешанный с запахом крови. И с её запахом — земли, травы и чего-то неуловимого, только её.

Я рванул дверь на себя так, что петли взвыли от напряжения, и дерево треснуло.

И замер на пороге.

Картина хаоса впечаталась в мозг. Двое в тёмных плащах. Один — весь в чёрных пятнах, что дымились на его коже, срывал с себя одежду. Другой — залитый кровью из сотен мелких порезов, отмахивался от тучи каких-то семян. Разлитая чёрная жижа. Следы борьбы.

И она.

Она лежала на камнях, прислонившись к грядке. Бледная, как смерть. Вся в грязи и крови. Дышала прерывисто, хрипло. Руки её беспомощно лежали на земле. Но глаза… её глаза были открыты. И в них не было страха. Была лишь ярость. Такая же, как у меня. И усталость. И… что-то ещё.

Она смотрела на меня. И, кажется, пыталась что-то сказать.

Вся моя ярость, всё моё бешенство, весь рёв — всё это схлопнулось в одну точку. В тишину. Глухую, оглушающую.

Я стоял на пороге своего Сада, своего позора, и смотрел на ту, что пыталась его спасти. Ценой себя.

И впервые за долгие, долгие годы я не знал, что делать.

Глава 31.

Глава 31: Огненный танец

Боль. Всё было болью. В висках стучало, выжигая мысли. В легких хрипело, каждое дыхание обжигало, как раскалённый песок. Руки и ноги были ватными, тяжёлыми, не слушались. Я лежала на холодном камне, чувствуя липкую влагу разлитого яда под собой, и смотрела в закопчённый купол Сада Сердца. Где-то там, за каменными сводами, гремела музыка бала. А здесь пахло смертью. Моей. Их. Всей этой безумной надежды.

Я чувствовала, как Виа медленно угасает, как свеча на ветру. С каждым выдохом из меня вытекала жизнь, которую я вложила в тот отчаянный, безумный приказ Саду защищаться. Это было как пустить себе кровь. Тепло уходило, сменяясь леденящей пустотой.

И тут дверь содрогнулась от удара. Не открылась — именно содрогнулась, будто по ней ударили тараном. Древесина треснула со звуком, похожим на выстрел. И в проёме, затмевая собой весь свет, весь мир, возник Он.

Каэльгорн.

Он был не человеком. Он был воплощением бури. Гнев исходил от него волнами, физически давящими, густыми. Воздух затрещал от напряжения, запахло озоном и пеплом. Его плащ был сброшен, на рубахе — пятно от разбитой вазы, в спутанных волосах — осколки хрусталя. Его глаза… Боже, его глаза. Они пылали жидким золотом, в них не было ничего человеческого — только ярость хищника, загнанного в угол и готового разорвать всё на части.

Он замер на пороге, его взгляд, тяжёлый, как гиря, скользнул по моим жалким побеждённым врагам, по разлитому яду, по мне — полумёртвой, испачканной в грязи и собственной крови. И в этих глазах я увидела не спасение. Не помощь.

Я увидела разочарование. Глубокое, всепоглощающее, окончательное.

«Всё кончено» — кричало его неподвижное лицо. «Ты не справилась. Ты довела до конца. Ты доказала, что была лишь помехой. И теперь я уничтожу всё здесь. И тебя в первую очередь».

Его грудь вздымалась. Он молчал. И это молчание было страшнее