Запретный плод - Юлия Александровна Лавряшина

столько отмахала за сутки, самой не верится. Но улицы здесь так и несут вперед, летишь без крыльев над булыжником, над асфальтом, над смешением веков! Легкие вдыхают теплую даже в ноябре смесь сдобы, жареных каштанов, изюма, духов, корицы. Здесь пахнет уютным домом, можно понять, почему сын не захотел возвращаться в Москву, где она не всегда успевала даже обед ему приготовить, какие там булочки… Начать стряпать для Макса? Уйти из театра и постепенно превратиться в бабушку, пропахшую кухней? Ольга испуганно поежилась: только не это. Она будет на сцене, пока не упадет, как ее муж. В день их свадьбы умер, навсегда отменив этот праздник. Перечеркнул черным…

Позвонить в Москву? Несколько раз уже нащупывала во внутреннем (чтобы не достали ушлые парижские воришки!) кармане телефон. Но тут же вспоминалось то, что ожидало за углом, буквально в двух шагах. Надо сначала взглянуть, потом рассказать ему. Сцепив крепкие руки, Мопассан, Дюма, Гюго, Роллан, Миллер, Саган взяли ее в плен, околдовали постоянным ощущением дежавю. Воображаемое еще в юности обрастало живыми деталями, красками, запахами. Она жадно вбирала все, что попадалось, боясь пропустить хоть штрих, хоть один цветочный горшок на окне, хоть маленькую лесенку, ведущую куда-то вглубь, прямо в сердцевину Парижа, скрытую от туристов. Телефон оставался в кармане: потом позвоню. Вечером. Или ночью. Завтра из аэропорта.

То и дело охватывало облегчение: «Я ведь и надеялась спастись от Макса этим городом… Получается!» И уже верилось, что удастся победить зависимость, возникшую против ее воли – пока летела сюда, чуть не умерла от ломки, от тоски по нему. Тепло его дыхания, которое коснулось каждой клеточки ее тела, долетало через километры, заставляя сердце сжиматься так мучительно, что Ольга боялась застонать. Юная соседка подумала бы о приступе: что еще может вырвать стон у женщины, вдвое старше ее? Не любовный же спазм…

Закрыв глаза, Оля откинула голову, пусть думает, что она уснула. Не узнала ее – значит не театралка. Такие девочки знают только Нелли Уварову да Анастасию Заворотнюк – лица сериалов. Вне телевидения для них пустыня… Бог с ними. Бедняжки.

За стеклом иллюминатора – пустота. Облака где-то внизу. Шаг из самолета – и растворишься в ней, превратишься в нее. Ее слегка передернуло: «Нашла о чем думать на высоте десять тысяч метров! Оптимистка…»

В Париже и впрямь показалась себе оптимисткой. Вечером в ресторане, пообщавшись с отцом Софи – Бернаром, которого понимала через слово, Ольга почувствовала, что заболевает от избытка недовольства жизнью, которым он ее окатил. «Божоле» в этом году не удалось… Что это за вкус такой – ежевика? Погода никогда не была такой дрянной, как в этом ноябре… Печень опять шалит от холода. Мусульман в Париже все больше, вас это не раздражает? И даже осенью толпы туристов. К вам, Ольга, это, конечно, не имеет отношения.

«С тоски можно сдохнуть!» – она все пыталась отделаться от него и поговорить с сыном, полюбоваться так, чтоб глаза в глаза, но Пашка без умолку болтал с женой. Разве они уже не пообщались с матерью, пока он вез ее из аэропорта? Софи, умница, хоть туда не приехала, дала ей время насмотреться, потискать своего Пашку, как хотелось… Он смеялся, но уже не отбивался, как в пятнадцать лет. По дороге наспех пересказал ей новости последней недели, так-то обычно созванивались в выходные. С недавних пор сын начал заботиться о том, чтобы мать не чувствовала себя изолированной от их жизни.

В ресторане же Ольге оставалось общаться со своим сверстником, показавшимся ей глубоким стариком. Душистое, только народившееся вино не веселило его, а все глубже погружало в меланхолию: «Что эти мальчики понимают в хорошей кухне? Все талантливые повара – люди нашего поколения. Мы вымрем, гастрономия уйдет вместе с нами». Ее так и тянуло прошипеть: «Уж скорей бы ты вымер!» Теперь она всей душой жалела, что мать Софи сломала палец ноги и не смогла прийти, хотя поначалу рассчитывала слегка пофлиртовать с настоящим французом.

Как-то странно было находиться на этой земле, где любой носильщик или официант выпевали фразы, как любимые шансонье. Ольга работала над произношением старательно, но сама слышала, что в ее исполнении французский звучал делано, неизящно. Невозможно стать музыкантом в сорок лет.

– О, смотрите! – вдруг воскликнула Софи и, подскочив, замахала кому-то рукой. – Ольга, это мсье Бочаров. Он ведь тоже из Москвы. Вы не знакомы?

– В Москве живет свыше двенадцати миллионов человек, – улыбнулся Павел. – Даже моя мама не со всеми знакома.

Он приподнялся, приветствуя Бочарова. Ольга посмотрела через плечо: невысокий, щуплый, рыжеватый, в лице что-то от Бродского, в фамилии – намек на нечто более внушительное. Тайный господин Корейко? Скорее товарищ… Все они так и остались «товарищами», эти бывшие комсомольские вожаки, успевшие хапнуть свой стартовый капитал из казны той организации, что так рьяно проповедовала бескорыстие. Ольга была знакома с некоторыми. Они только пытались изображать «господ»… Получалось не очень.

Паша уже знакомил их, Бочарова представил как Сергея Николаевича. Тот значительно взглянул на нее, припав к руке. Имени он ее, конечно, даже не слышал. Но это даже нравилось Ольге: не так уж плохо в охотку побыть просто женщиной. Она и в Москве не была всем знакома, но в каждом заведении находился хоть один человек, который узнавал. Иногда это напрягало. Перестали бы узнавать – подавило бы…

– Счастлив, – произнес Бочаров, наверняка уверенный, что это вышло любезно.

Она сама ощутила, как презрение проступило в линии рта: еще один самодовольный болван с тугой мошной. Поймала взгляд сына, он чуть заметно покачал головой. Еще не разучился читать ее мысли…

– В гости? – спросил Сергей Николаевич. И тут же отвлекся на бутылку молодого вина: – Вы заказали только одну? Ну, это смешно!

– Мы дегустируем, а не надираемся, – заметила Ольга. – Для этого бочку надо выпить.

– Тогда, может, лучше по-русски – водочки?

– Я не пью водку.

Солгала, конечно. С чего бы русской артистке не пить водку? Но ради этого не стоило приезжать в Париж. С утра ей нужна была ясная голова и легкость в теле – ноги уже зовут ее в путь. Обойти Париж, увидеть его на расстоянии ладони и не умереть, а наполниться тем благоговейным восторгом, который может подарить только этот город.

Она была здесь не впервые, года три назад сын пригласил ее на свадьбу, которая оказалась просто семейным вечером в каком-то маленьком кабачке возле их дома. Сегодня они выбрали ресторан «Божоле». Попали сюда только благодаря старым связям ворчливого Бернара. Когда-то и у него были друзья…

– Красивая женщина, которая не пьет водку, кажется охотницей.

Бочаров все еще был здесь. Бернар же переключился на дочь, которую Ольга от души пожалела. Впрочем, Софи уже должна была выработать иммунитет…

– За вашим прекрасным телом? – Ольга даже не повернула головы.

– За моими деньгами. – Наклонившись к ней, Сергей Николаевич доверительно поделился: – Даже девочки уже совершенно испорчены. Ей еще и семнадцати нет, а она уже заглядывает не в глаза, а в кошелек.

Ольга приподняла брови:

– А вы совращаете несовершеннолетних?

– Ну, почему – совращаю? – обиделся Бочаров. – Вы не знаете нынешних девочек!

– Откуда мне их знать!