Запретный плод - Юлия Александровна Лавряшина

– Удерживаться от любви? Ты хочешь попытаться наконец начать жить разумом? Ты никогда так не жила.

– Разве я как-то особенно безумствовала? – Это прозвучало для нее неожиданно.

– Не то чтобы… Но ты никогда не была холодной, рассудительной стервой, каких теперь большинство. Особенно в Москве.

Ее огорчило это:

– Не наговаривай на родной город!

– Думаешь, почему я женился на француженке? Москвички смотрели сквозь меня, понимаешь? Они пытались разглядеть мой счет в банке. А его тогда не было. Значит, и меня не было. Помнишь Кристину? Я ведь с ума по ней сходил, теперь можно сказать.

Ольга вздохнула, положила руку на его пальцы, сжимающие перила:

– Я и тогда догадывалась.

– Но все эти ее вечные попреки! Что я ничего собой не представляю, потому что – щенок. А у подружек папики все в шоколаде… И они сами соответственно. Что я должен продать душу дьяволу, чтобы купить ей квартиру чуть ли не на Тверской… Она требовала и требовала. Отдавалась только за подарок, как последняя шлюха… Подозреваю, что твоему Максу тоже просто уже осточертели эти девочки с ценниками на заднице.

– Не знаю. Я не спрашивала его о других.

В воде уже заколебались изгибы первых огней. У нее задрожало сердце: «Завтра я буду с ним».

– Ты купила себе духи? – неожиданно перевел разговор Пашка.

– Не поверишь! Не успела.

– И хорошо. Потому что я приготовил для тебя. – Он достал из внутреннего кармана маленькую коробочку. – Купил после нашего разговора… Этот аромат – гимн любви. По крайней мере, так его рекламируют… Amarige – Givenchy. Для счастливых женщин.

Ольга обхватила его шею:

– Спасибо, солнышко!

И подумала: «Пусть от меня хотя бы исходит аромат счастливой женщины! Он поможет мне удержаться, если вновь потянет к нему…»

– Софи хочет сейчас отвести тебя в какой-то массажный салон или салон красоты, что-то в этом духе.

Она отстранилась:

– Я так плохо выгляжу?

– Прекрасно ты выглядишь, я ведь уже говорил! Просто у Софи там знакомая, которая обслужит тебя вне очереди. К ним там записываются недели за две.

– Разве такие салоны еще открыты?

– В том-то и дело. Ради тебя Мадлен задержится после работы. Софи считает, что ты так набегалась за день, что самое то будет расслабиться как следует. Тем более перед возвращением к Максу.

Сын произнес это так многозначительно, что Ольга запомнила: теперь нужно особенно следить за своим телом, ублажать его обертываниями и массажами. Пытаться откупиться от старости всеми возможными способами. А получится ли – время покажет. Может, Макса уже и не будет с ней в это время… Лучше, если не будет.

А ночью ей привиделись маски. Те самые, каменные, из Лувра. Искаженные черты, распахнутые рты. И среди них она узнала лицо Макса, вросшего в стену, слившегося с камнем. Ольга бросилась к нему, от ужаса потеряв голос. Крикнуть – никак, хоть горло распирало. Пыталась выцарапать его ногтями – они ломались. А лицо Макса оставалось таким же окаменелым…

Она проснулась с колотящимся сердцем, схватилась за лежавший на прикроватной тумбочке телефон. Но голубоватые цифры на маленьком экране показывали, что даже в Москве еще непробудная рань. Откинувшись на подушку, Ольга уставилась в темноту: «Только бы не сбылось… Только бы с ним ничего не случилось…» Ее мелко потряхивало от того, что открылось так внезапно: она сама окаменеет, потеряв Макса. Потому что больше в ее жизни не будет такого мужчины…

* * *

Парижскую телефонную карту Ольга отдала сыну еще у них дома:

– Я там не все выговорила. Используй.

Утром уже некогда было позвонить Максу. Разговаривать на ходу не хотелось, тем более в машине – при сыне и его жене, а свободной минутки так и не выдалось.

«Рассказал ли он Софи? – пыталась угадать Ольга по дороге в аэропорт – самый маленький изо всех, что доводилось видеть. – Как она отнеслась к такой новости? Впрочем, ее это никак не может коснуться, с чего бы ей проявлять недовольство?»

Она сама не понимала, зачем открыла свой секрет сыну. Не рано ли? Почему бы тогда с Эйфелевой башни не прокричать? Макс только возник в ее жизни и мог исчезнуть в любой момент. Может быть, он уже – вне. Ночью ей мерещилось: при дневном свете он внезапно замечает, и во всех подробностях, что ей действительно сорок семь лет. И если не шарахается, то чуть отодвигается. Хотя внешне еще рядом, еще прижимается телом, источающим юность, силу, жаждущим и действий, и расслабленности одновременно. Однако душевный восторг внезапно ослабевает. Еще не отвращение, но уже не упоение. И ему уже не хочется лепить ее, и слоновой кости жалко…

«Через подобное я уже проходила, – попыталась убедить себя Ольга, устроившись у иллюминатора самолета. – Скоро я начну ненавидеть дневной свет – он превращает меня в старуху».

Раньше ей нравилась любовь, освещенная солнцем. Ее тело сияло, и у него (каждого из тех, что были) дрожали руки – от восторга, от возбуждения. Диван разложен, можно вытянуться поперек, изогнуться с кошачьей грацией, которая и сейчас еще была в ней, это с возрастом не проходит. Режиссерам нравилась Ольгина пластика, некоторым дурманило голову, когда она просто находилась рядом: причесывалась, искала помаду, отвечала через плечо низким своим голосом, в котором всегда сквозила насмешка. Желание видеть в своем спектакле такую актрису легко перерастало в желание видеть в своей постели эту женщину. Если желания совпадали, тогда – разложенный диван, золотистое тело в прямоугольнике солнца, мелодия любви…

Теперь лишь темнота возвращала Ольге ту свободу, которая только и могла привести к наслаждению. Если ты скован, танца не получится. Будет сплошная неловкость, ощущение собственной тяжеловесности, некрасивости, дряблости… Наверное, некоторым удается не стесняться того, как стареешь. Не обращать на это внимания. Или даже гордиться морщинами, которые слишком дорого достались… Такие женщины, как Анна Маньяни, заставляли Ольгу преклонить голову. У нее самой так не получалось. Ей хотелось спрятаться от себя нынешней…

Сын сказал ей напоследок:

– Мам, ты запомни, пожалуйста, что когда мужчина по-настоящему хочет женщину – во всех смыслах, не только физически, тогда ему вообще нет дела до того, сколько ей лет, замужем она или нет и так далее. Наоборот! Чем больше препятствий, тем охотнику интересней. Против всего света в борьбу вступить за свое право на любовь – почему бы и нет?

– Я не ожидала, что ты это одобришь, – призналась Ольга ему на ухо. Прижала так, что не вырвать, если сама не отпустит.

– Почему? – тоже шепотом спросил Павел. – Я ведь хочу, чтобы тебе было хорошо. Чтобы аромат счастья исходил… А с кем ты будешь радоваться жизни, это уже твое дело.

Она опустила руки, посмотрела в его серьезные, отцовские глаза:

– Спасибо тебе. Я не зря прилетела в Париж.

Перед посадкой вернула телефону его московский номер, выяснила, кто звонил за это время, прочитала сообщения. Одно обрадовало: школьная подруга писала, что не может до нее дозвониться, но надеется увидеть ее на завтрашней встрече одноклассников. Никогда раньше они не собирались так внезапно – обычно созванивались за пару месяцев.

Запомнив время и место встречи, Ольга нажала семерку, на которой был запрограммирован вызов Макса, надеясь что-то услышать сквозь