Запретный плод - Юлия Александровна Лавряшина

коснулась его губ, еще измазанных жиром, – не успел салфетку взять. Не ожидал. Она и сама не ожидала от себя такой безрассудности, всегда держала свои желания на коротком поводке. На людях – сама добропорядочность. Когда закрывалась дверь в спальню, что-то распахивалось в ней, прорывало плотину чувственности. Никаких отвлеченных разговоров, кроме одного – на языке движения, жестов.

Ольга научилась понимать этот язык так хорошо, что угадывала, кому из мужчин хотелось бы оказаться с ней наедине, едва входила в многолюдную комнату. Всегда вносила себя, как главное блюдо. И эта ее уверенность в своей всепобеждающей красоте (все чаще – преувеличенная) тотчас откликалась в мужчинах желанием. Иногда и в женщинах тоже. Пару раз ее уже пытались соблазнить те, кого Ольга принимала за новых подруг…

Его губы сперва растерянно замерли, только на секунду, потом отозвались с таким нетерпением, что стало страшновато: а вдруг он не сможет остановиться. Перед глазами мелькнули фотографии с первой полосы, кричащие заголовки: «Известная артистка занялась сексом прямо на столике кафе!», «Животная страсть Ольги Корниловой!» Что-то подобное она сама недавно видела о Брюсе Уиллисе и Дрю Бэрримор. Но им-то все можно там, на Голливудском холме…

Она выскользнула, откинулась на спинку стула.

– Господи, что я вытворяю!

– А что особенного? Ты надышалась воздухом Парижа. Он же пропитан любовью.

Она откликнулась насмешливо:

– Ты-то знаешь это наверняка!

– Я могу себе это представить. Ну что, пошли?

– В койку?

Он сразу съежился:

– Ну, зачем ты так?

– Это ты – так. По-деловому: ну что, пошли?

– Я имел в виду отсюда.

– Считаешь, я уже прошла адаптацию?

– Еще нет? Может, тебе русской водки выпить? А я поведу машину.

Неожиданно для себя Ольга задумалась:

– Водки? А почему бы и нет?

«Она поможет справиться с солнечным светом. Может, даже победит его…» Кликнув официантку, Ольга заказала сто пятьдесят граммов – хватит этого, чтобы вновь почувствовать себя молодой? Заметила внимательный взгляд Макса.

– Я не думал, что ты воспримешь это всерьез.

– Это моя беда, – вздохнула она. – Я все воспринимаю всерьез. Но ты не бойся этого. В твоем случае априори ясно, что между нами должна быть только легкость. Мы будем качаться с тобой на паутинке, невысоко над землей, чтобы можно было соскользнуть в любой момент.

У него болезненно напряглись скулы:

– Почему ты все время думаешь о том, что рано или поздно все кончится?

– Тебя должно было бы испугать, если б я начала подумывать о том, что это не кончится никогда.

Он скомкал салфетку, которой вытирал рот.

– Оля, я должен тебя предупредить…

Сердце замерло: вот оно. Сейчас он скажет то главное и единственное, что разом положит конец их отношениям. Прощание уже сегодня?

Она мужественно улыбнулась:

– Что такое?

– Тебе может позвонить моя мать.

Какое облегчение – и только-то?!

– Ты должна ее помнить… Людмила Хан. Теперь Кравцова, но ты, наверное, знаешь ее как Хан.

У нее опять слегка онемели губы:

– Людка Хан… Людка-китайка? Твоя мать?! Ты – сын моей одноклассницы?!

Макс беспомощно оглянулся:

– Тише.

– О боже, – простонала Ольга. – Вот это я вляпалась…

Оказавшуюся под рукой водку выпила залпом. Попыталась залить ужас.

– Людка-китайка, – повторил он. – Вы так ее звали?

– Что? Да… Извини, это ужасно звучит, наверное? В школе всем придумывали какие-то прозвища. – Опершись подбородком о руку, она вгляделась в его лицо. – Так вот откуда у тебя этот потрясающий росчерк глаз…

– Вообще-то она – кореянка, а не китаянка. А отец у меня русский, – пояснил Макс. – Во мне все перемешалось. Еще и бабушка – узбечка.

– С чьей стороны?

– С маминой.

– Точно, – вспомнила Ольга. – Такая яркая, полная женщина. Она одевалась не в национальное, но все равно чуть более броско, чем остальные. В красное, желтое. Мне нравилось. Она сразу выделялась изо всех. А Люда стеснялась выделяться.

Макс поморщился:

– Она и бабушки всегда стеснялась… Кричала, что она опять вырядилась, как попугай. Я как раз о ней вспомнил, когда Тарабыкин о попугае заговорил… Смешно.

– Бабушка жива?

– Умерла три года назад. Рак. Дед тоже умер от рака. У меня плохая наследственность.

– Зачем ты это сказал?

– Я не хочу детей. – Он смотрел, не моргая, будто гипнотизировал ее.

«Пытается внушить мне, что у нас есть будущее? Зачем ему это?» Теперь она крутила и комкала салфетку, загибала углы.

– Тем более всегда можно усыновить ребенка, если очень захочется.

– Где гарантия, что его наследственность окажется лучше? И потом, знаешь… Свой – это свой. – Ольга судорожно потерла виски. – С чего мы вообще заговорили о детях? Речь шла о твоей матери. Она собирается мне позвонить?

– Кто-то из знакомых видел нас с тобой, – с неохотой пояснил Макс. – Стукнули ей. Она, конечно, взбесилась.

– Еще бы!

Представить Пашку с Людой Хан… Немыслимо! Пальцы стиснула так, будто судорогой сковало. Больно. Не должно быть так больно, не та атмосфера: Дассен напевает что-то легкомысленное, вокруг – стилизация под Париж, который сейчас уже кажется больше видением, чем реальным городом, в маленьком зале гул от болтовни за столиками – оживленные, юные лица. Ее ровесники сюда не заглядывают? Какое счастье, что Игорь забежал – плечо подставил: держись, старуха, я с тобой. Он чуть старше, это у них в студенчестве было принято такое обращение. Но Ольга знала его так давно, что ее это уже не коробило. Разве что при Максе… Может, он и не знает, что так раньше обращались к совсем юным девушкам?

– Я не дал ей твой номер, – угрюмо заверил Макс. – Но она может узнать у кого-нибудь из ваших общих знакомых.

Ольга прошептала, опустив ресницы:

– Так вот почему такой экстренный сбор класса! Мое поведение будут обсуждать на комсомольском собрании… Мы все те же, ничего не меняется. – Она толкнула по столу пустую рюмку – запах раздражал. – Это все какая-то жуткая фантасмагория! И надо же было тебе оказаться ее сыном… Теперь даже мне это кажется инцестом!

– Вы же с ней не были подругами. Я никогда даже не слышал от нее о тебе!

«Это понятно, – подумала она. – Чтобы серая мышка, Людка-китайка, рассказывала о тех, кто уже тогда был и ярче, и интереснее… А это весь класс и был в сравнении с ней. Кого вообще она могла поминать добром? Вот что поразительно: как Людке удалось произвести на свет такую красоту?! Даже мой Пашка не так хорош…»

Смесь ревности и восхищения. Любовник и некровный сын. Внутри дергались чаши весов, задевали сердце, заставляли его кровоточить. Вспомнилось ахматовское: «Ты сын и ужас мой…» Правда, там-то речь шла о настоящем сыне…

Ольга смотрела на его смуглое, точеное лицо по-новому, точно лишь сейчас ей приоткрылось главное о нем. А может, это еще и не было главным… Что он делал в Кемерово? Просто так из Москвы в Сибирь не уезжают. Только наоборот.

– Так мы поедем к тебе? – просительно произнес он.

Нашел верный тон – она почувствовала жалость к нему. Сразу же захотелось прижать к груди его голову, излечиться теплом, нетерпением его губ… Животом ощутила упругость его тела, которое ищет ее мягкости, жаждет погрузиться в нее, излиться в глубину, добавить к ее влаге своей… Две ночи без него, тело истосковалось.

Вчерашний массаж, который сделала ей подружка Софи, снял усталость пешеходного дня, возбудил