Запретный плод - Юлия Александровна Лавряшина

И Макс назвал фамилию кинорежиссера, который был так полон жизни, что грех было и помышлять о памятниках.

Присвистнув, Игорь переглянулся с Ольгой:

– Дожили!

– Ты блин хочешь? – спросила она, пока ее старый друг не ляпнул что-нибудь еще. Кто знает, какие уши могли быть у этих стен?

– Я, блин, водки хочу! – отозвался он с тоской. – Да Полинке своей побожился – больше ни-ни… Держусь пока. Хотя вот такие новости очень склоняют.

Ольга потрепала его загорелую руку – то ли недавно из отпуска, то ли в солярий заглядывает регулярно…

– Может, это только слух, не впадай в депресняк. К тому же, если разобраться, он заслужил памятника при жизни. Старые его фильмы вспомни.

– Старые-то я помню… А новые?! Лубок! Рекламный ролик!

– Ну, не так чтобы совсем уж…

– Да вам всем он просто как мужик нравится! – отмахнулся Игорь, забыв о присутствии Макса. – Еще бы! Из него энергия так и прет…

Отпираться показалось глупо:

– Конечно, нравится… Но наши режиссеры действительно стареют как-то безрадостно, – согласилась она. – У одного, ну, ты понимаешь, о ком я, ни одного шедевра не родилось с тех пор, как его сценарист умер…

Тарабыкин кивнул. Выдернул желтую салфетку с ажурными краями, скрутил рожком и заглянул вглубь, насмешив Ольгу.

– Лауреаты громких премий вообще ничего не снимают. А другие так лучше бы не снимали…

– В таком дерьме приходится сниматься, уж простите за бедность речи, – вздохнул Игорь. – Вы – счастливчик, Макс, что вне этого бурного потока самых что ни на есть сточных вод. Оставайтесь себе на бережку и держитесь от кино подальше, а то с таким лицом любой кастинг вне очереди пройти можно…

– Ты жизнью недоволен? Дворец себе строишь и не доволен. Ведь есть на что! А я бы до сих пор не скопила на квартиру, если б муж не оставил. Нам когда-нибудь принесут наши блины?!

– Но ты ведь продала свой неземной голос каким-то рекламщикам, – припомнил Тарабыкин.

Она почувствовала, как краснеет:

– Продала. Как Русалочка. За любовь к сыну. Чтобы в Париж слетать, когда захочется. И слетала!

– Ну, и правильно сделала, – одобрил он. – Если гонорар не идет к артисту…

– А что, я очень узнаваема в этой рекламе?

– Ну, я-то с первого вздоха узнал, – он быстро повернулся к Максу. – Только не вообразите, мой друг, что мне доводилось слышать какие-то особенные Оленькины вздохи! Только на сцене, мамой клянусь.

Макс отозвался так безразлично, что ее это даже задело:

– Я ничего и не воображал.

– Макс – святой человек, – съязвила она. – Ему неведома такая болезнь, как ревность.

– Болезнь! Это проклятие, а не болезнь, – простонал Игорь. – Как увидел Полинку полуголой на развороте какой-то дешевки, чуть не спятил, честное слово. Дом свой едва не подпалил! Шестой год строю…

Ольга засмеялась:

– Это она тебе назло снялась! Ты же сразу взвился – и к ней. Правильно?

– Вот это как раз неправильно. Нельзя так людьми манипулировать. Тем более мужиками.

– Почему же – тем более?

Он подмигнул Максу:

– Потому что мы более чувствительные и ранимые.

– Чувственные вы, а не чувствительные!

Ей вдруг показалось, что они уже говорили об этом с Игорем, и теми же словами. Повторяющиеся лица, повторяющиеся разговоры – вот из чего состояла ее жизнь, пока в ней не возник Макс.

– И мы чаще кончаем жизнь самоубийством, – сообщил Тарабыкин с каким-то мазохистским упоением. – Это то последнее, в чем мужчина еще может проявить волю. Остальное за нас уже решают женщины. Вы заметили, Макс, они ведь все напористее сталкивают нас со всех пьедесталов! Они – в политике, они – в бизнесе, о театре я вообще не говорю…

– Тоскуешь о Кабуки? – съязвила Ольга.

Он согласился:

– Не без этого… Они решают, как нам жить и с кем нам жить. Уступают нас друг другу или отвоевывают. Хотят – уходят. Пожелают – вернутся. Сексуальные террористки. Единственное, чего они не могут сделать за нас, это умереть.

– За окном солнце, – заметила она. – С чего ты вдруг заговорил о смерти?

– Кушнера почитай. «Но и в самом тихом дне…» – помнишь?

– А я забыла эти стихи, – огорчилась Ольга.

– Это склероз, старуха, – выдал Тарабыкин и, спохватившись, заговорил о другом: – Макс, вы видели Олю на сцене?

Она с трудом выдержала взгляд, в котором отразилась сама, принадлежащая тому дню. Макс чуть улыбнулся:

– Как раз на сцене я ее и увидел.

– А эту современную пьесу смотрели? – Он защелкал пальцами. – Как ее?

Ольга подсказала:

– «Затмение».

– Не очень удачное название… – проворчал Тарабыкин. – Слишком много было разных затмений… Но ты там, Оля, – это что-то! За такой монолог взяться… И десять минут зал держать, не давать им дохнуть громче положенного, кашлянуть. Они же, черти, все с бронхитом в театр являются! И с шуршащими пакетами вместо сумочек… А тебя слушали, когда я был, как здоровенькие. Храбрая ты женщина, Корнилова! – Он едва заметно указал ей глазами на Макса, давая понять, что не только постановку имеет в виду.

Она усмехнулась:

– Храбрость отчаяния. Если я не решусь, другая решится. Будет чертовски обидно…

– Понимаю, – кивнул Игорь. – И всецело поддерживаю. Так что никого не слушай, если что…

Поднявшись, он протянул Максу руку, и тому тоже пришлось вскочить. Тарабыкин произнес со всей серьезностью, на какую был способен:

– Надеюсь, Макс, вы истинный ценитель драгоценностей. Потому что вам такой алмаз достался – еще поискать!

– Я знаю.

У него слегка дрогнул голос, и это тронуло Ольгу. Но она должна была сбить комический пафос этого диалога:

– Хочешь сказать, Игорек, что я слегка диковата – без огранки?

– Дурочка ты, – ласково отозвался он. – Хотя и олицетворенная женственность.

Она расхохоталась:

– Игорь! Я, между прочим, боксом занимаюсь! Не знал?

– А одно другому не мешает, – отозвался он с той уверенностью в непоколебимой правоте своих слов, которая так бесила многих. Только в данном случае она пришлась Ольге по вкусу.

Стоило Тарабыкину уйти, как им принесли блины с икрой. Оказалось – вкусно. Или это случайный разговор возбудил в ней аппетит? К жизни вообще. Захотелось немедленно промчаться по МКАД, выжать из своей маленькой «Рено» всю возможную скорость… Потом выпить шампанского на Воробьевых горах, жадно вбирая взглядом всю Москву, вдыхая ее родные запахи… И целоваться с Максом на каждом шагу – у всех на виду. Не на зависть всем – на восхищение. Только вряд ли они дождались бы его…

Она смотрела, как он ест – воспитанный мальчик, научившийся скрывать свой голод. Но это – на глазах у других. А в постели он другой. И не думает постоянно, как те, что были до него: «Только бы получилось!» – не сосредоточивается лишь на своей драгоценной проблеме. Потому что у него еще не может не получиться… И он позволяет своим мыслям, своему телу принадлежать только Ольге.

Сжала его руку:

– Поедем ко мне. Доедай скорее.

Едва не подавившись, Макс уставился на нее, но через мгновение уже понял, запихал в рот остаток блина, рассмешив ее. Нашкодивший мальчишка пытается скрыть следы преступления. Ольге захотелось поцеловать его тут же, отгородившись от остальных посетителей французской блинной тем зеркальным экраном, который уже выручал ее. Пусть он воображаемый, но ей самой бы поверить, что они – невидимы.

Притянув Макса за шею одной рукой, она